Enrof.net - форум фэнтези-портала

[Avern]

Почитание царей

Один из наиболее частых запретов - запрет выходить из дому. Здесь можно было бы думать об обычной родительской заботе о своих детях. Ведь и сейчас родители, уходя из дому, запрещают детям уходить на улицу. Однако это не совсем так. Здесь кроется еще что-то другое. Когда отец уговаривает дочь «даже на крыльцо не выходить», «не покидать высока терема» и пр., здесь сквозит не простое опасение, а более глубокий страх. Страх этот так велик, что родители иногда не только запрещают детям выходить, но даже запирают их. Запирают же не совсем обыкновенным образом. Детей сажают в высокие башни, «в столп», заключают в подземелье, а подземелье тщательно уравнивают с землей.

Сказка здесь сохранила память о мероприятиях, которые когда-то действительно применялись к царским детям, причем сохранила их с поразительной полнотой и точностью. Царей или верховных жрецов и их детей некогда окружала сложная система табу. Каждое движение регламентировалось целым кодексом, чрезвычайно тяжким для исполнения. Одним из правил этого кодекса было - никогда не покидать дворца. Это правило в Японии и Китае соблюдалось вплоть до XIX века. Во многих местах царь - таинственное, никем никогда не виданное существо. Царь не должен показывать своего лица солнцу, поэтому он находится в постоянной темноте. Далее, он не должен касаться земли. Поэтому его жилище приподнято над землей - он живет в башне. Его лица не должен видеть ни один человек, поэтому он пребывает в полном одиночестве, а разговаривает он с подданными или приближенными через занавеску. Системой табу окружен и прием пищи. Ряд продуктов запрещен. Пищу подают через окошечко.

Вождю или царю приписывается магическая власть над природой, над небом, дождем, людьми, скотом, и от его благополучия зависит благополучие народа. Поэтому, тщательно охраняя царя, магически охраняли благополучие всего народа.

Запрет «не покидать высока терема» неизменно нарушается. Никакие замки, никакие запоры, ни башни, ни подвалы - ничто не помогает. Немедленно после этого наступает беда. Обычно к концу сказки беда обращается в благо: похищенная царевна благополучно возвращается с женихом, изгнанная падчерица возвращается с богатыми дарами и часто вслед за тем вступает в брак. Похищена ли царевна, изгнана ли падчерица, отправляется ли герой за молодильными яблоками - он во всех случаях попадает к яге.

Путь-дорога

Собираясь в путь, герой обычно берет с собой железную палицу вместе с железными или каменными просфорами и железными сапогами. «Иванушка сходил к кузнецу, сковал три костыля, испек три просвиры и пошел разыскивать Машеньку». Улетающий Финист говорит девушке: «Если вздумаешь искать меня, то ищи за тридевять земель, в тридесятом царстве. Прежде три пары башмаков железных истопчешь,
три посоха чугунных изломаешь, три просвиры каменных изгложешь, чем найдешь меня».

Можно установить, что обувь, посох и хлеб были теми предметами, которыми некогда снабжали умерших для странствий по пути в иной мир. Железными они стали позже, символизируя долготу пути.

Инициация

Сказка сохранила не только следы представлений о смерти, но и следы некогда широко распространенного обряда, тесно связанного с этими представлениями, а именно обряда посвящения юношества при наступлении половой зрелости. Этим обрядом юноша вводился в родовое объединение, становился полноправным членом его и приобретал право вступления в брак. Предполагалось, что мальчик во время обряда умирал и затем вновь воскресал уже новым человеком. Это так называемая временная смерть. Смерть и воскресение вызывались действиями, изображавшими поглощение, пожирание мальчика чудовищным животным. Он как бы проглатывался этим животным и, пробыв некоторое время в желудке чудовища, возвращался. Для совершения этого обряда иногда выстраивались специальные дома или шалаши, имеющие форму животного, причем дверь представляла собою пасть. Обряд всегда совершался в глубине леса или кустарника, в строгой тайне. Обряд сопровождался телесными истязаниями и повреждениями (отрубанием пальца, выбиванием некоторых зубов и др.). Другая форма временной смерти выражалась в том, что мальчика символически сжигали, варили, жарили, изрубали на куски и вновь воскрешали. Воскресший получал новое имя, на кожу наносились клейма и другие знаки пройденного обряда. Мальчик проходил более или менее длительную и строгую школу. Его обучали приемам охоты, ему сообщались тайны религиозного характера, исторические сведения, правила и требования быта и т. д. Он проходил школу охотника и члена общества, школу плясок, песен, и всего, что казалось необходимым в жизни.

Идя «куда глаза глядят» герой или героиня попадает в темный, дремучий лес. Герой сказки, будь то царевич или изгнанная падчерица, или беглый солдат, неизменно оказывается в лесу. Но и обряд посвящения производился всегда именно в лесу. Это - постоянная, непременная черта его по всему миру. Там, где нет леса, детей уводят хотя бы в кустарник.

Этот лес не совсем обычен, что видно по его обитателям, видно по избушке, которую вдруг видит перед собой герой. Идя «куда глаза глядят» и невзначай подняв взор, он видит необычайное зрелище - избушку на курьих ножках.

Изба на курьих ногах

Герой должен заставить ее повернуться, а для этого нужно знать и произнести слово. Герой нисколько не удивлен, он за словом в карман не лезет и знает что сказать. По старому присловью, по мамкиному сказанью: «Избушка, избушка, - молвил Иван, подув на нее, - стань к лесу задом, ко мне передом». Но отчего же не обойти избушки и не войти с обратной стороны? Очевидно, этого нельзя. Очевидно, избушка стоит на какой-то видимой или невидимой грани, через которую Иван никак не может перешагнуть. Попасть за эту грань можно только через, сквозь избушку. Здесь интересно будет привести одну деталь из американского мифа. Герой хочет пройти мимо дерева. Но оно качается и не пускает его. «Тогда он попытался обойти его. Это было невозможно. Ему нужно было пройти сквозь дерево». Герой пробует пройти под деревом, но оно опускается. Тогда герой с разбега пускается прямо на дерево, и оно разбивается, а сам герой в ту же минуту превращается в легкое перо, летающее по воздуху.

В русской сказке герой также из избушки не выходит, а вылетает или на коне, или превратившись в орла. Избушка открытой стороной обращена к тридесятому царству, закрытой - к царству, доступному Ивану. Вот почему Иван не может обойти избушку, а поворачивает ее. Эта избушка - сторожевая застава, вход в царство мертвых. За черту герой попадет не раньше, чем будет подвергнут допросу и испытанию. Но откуда чудовищные курьи ноги? Дело в том, что в обряде инициации избушка, стоящая на грани двух миров, часто имеет форму животного, которое должно поглотить испытуемого. Отсюда ярко выраженные зооморфные (то есть звероподобные) черты «избушки на курьих ножках».

Избушка повернулась, и герой в нее входит. Он еще пока ничего не видит, но слышит: «Фу, фу, фу! Прежде русского духу слыхом не слыхано, видом не видано; нынче русский дух на ложку садится, сам в рот катится». И дело, конечно, не в русскости, а в том, что Иван пахнет как живой человек. Запах живых так же противен и страшен мертвецам, как запах мертвых страшен и противен живым.

Яга

Баба-яга спрашивает Ивана о цели его визита, но тот удивительным образом не торопится отвечать, а прежде всего требует поесть: «Чего кричишь? Ты прежде напои-накорми, в баню своди, да после про вести и спрашивай». И, что самое необычное, яга при таком ответе смиряется: «Баба-яга их напоила, накормила, в баню сводила». Человеку, желающему пробраться в царство мертвых, предлагается особого рода еда. Приобщившись к еде, назначенной для мертвецов, пришелец окончательно приобщается к миру умерших. Требуя еды, герой тем самым показывает, что он не боится этой пищи, что он имеет право на нее, что он «настоящий». Вот почему яга и смиряется при его требовании дать ему поесть.

Яга, кстати, - тоже в высшей степени примечательный персонаж. Лежит она или на печке, или на лавке, или на полу, причем занимает собой всю избу. «На печке лежит баба-яга, костяная нога, из угла в угол, нос в потолок врос». Но как понимать «нос в потолок врос»? И почему яга занимает всю избу? Ведь она нигде не описывается и не упоминается как великан. И, следовательно, не она велика, а избушка мала. Яга напоминает собой труп, труп в тесном гробу или в специальной клетушке, где хоронят или оставляют умирать. Она - мертвец, отсюда ее костяная нога, то есть нога без живой плоти, нога скелета.

Волшебные дары

Но зачем герой идет к яге? В обряде инициации символическая смерть часто представлена как поглощение человека каким-либо животным, после чего испытуемый приобретает магическую власть над животными или же какие-то магические способности. Он может грянуться оземь
и превратиться в орла, может свистнуть и обернуться крылатым конем, и так далее. В более позднем осмыслении магические способности героя персонифицируются в некоего волшебного помощника - сивку-бурку, крылатого коня (обычно белого или огненно-красного), или братьев-искусников (Объедало, Обпивало и прочих), которые делают за героя всю работу.

Частным случаем волшебного помощника являются волшебные предметы. Помощники, живые существа и волшебные предметы функционируют совершенно одинаково. Так, конь переносит героя за тридевять земель, но то же достигается при помощи ковра-самолета или сапог-скороходов. Конь побивает рать, но и дубина сама бьет врагов и даже берет их в плен и т. п.

Нет, кажется, такого предмета, который не мог бы фигурировать как предмет волшебный. Тут и одежда (шапка, рубашка, сапоги, пояс) и украшения (кольцо, шпильки), орудия и оружие (меч, дубина, клюка, лук, ружье, палка, тросточка), всякого рода сумки, мешки, кошельки, сосуды, части тела животных (волосы, перья, зубы, голова, сердце), музыкальные инструменты (свистки, рожки, гусли, скрипка), различные предметы обихода (огниво, кремень, полотенца, щетки, ковры, клубочки, зеркала, книги, карты), напитки (вода, зелье), плоды и ягоды.

При посвящении юноши получали власть над животными, внешним выражением власти было то, что им давалась часть этого животного. Отныне юноша носил ее с собой в мешочке, или он ее съедал, или, наконец, эти части втирались в тело человека. В сказке герой получает, например, щучью косточку, и в критический момент щука прячет его, или глотает, герой превращается в щуку и т. д.

По мере того, как совершенствуются орудия, наблюдется следующее явление: магическая сила, приписываемая сперва животному-помощнику через какую-нибудь часть его, переносится на предмет. Человек в меньшей степени замечает свое усилие и в большей - работу орудия. То есть орудие работает не в силу прилагаемых усилий (чем совершеннее орудие, тем меньше усилия), а в силу присущих ему волшебных свойств. Получается представление об орудии, работающем без человека, за человека. Отсюда топор, который сам вырубает летучий корабль, ведра, сами приносящие воду, печь Емели и многое другое.

Очевидно, что между героем, вышедшим из дома и бредущим «куда глаза глядят», и героем, выходящим от яги, - огромная разница. Герой теперь твердо идет к своей цели и знает, что он ее достигнет.

Семь богатырей

После обряда инициации прошедшие посвящение не всегда сразу возвращались к родителям. Зачастую юноши с момента наступления половой зрелости и до вступления в брак переходили в большие, специально построенные мужские дома, где жили особого рода коммунами. Обычно все посвященные мужчины были объединены в союз, имевший определенное название, зачастую в их руках находилась фактическая власть над всем племенем. Сказка сохранила чрезвычайно ясные следы института мужских домов. Когда герой приходит в этот дом, он обычно бывает пуст. Мужская коммуна живет исключительно охотой. Пища юношей - мясо, продукты земледелия им иногда бывают запрещены.

Обычно мужской дом в лесу интересен сказителю не сам по себе, динамика появляется только тогда, когда в дом попадает девушка (она может быть выгнана мачехой, приглашена в дом разбойниками, похищена и т. д.).

С одной стороны, жизнь в мужском доме имеет своей целью отделение юношей от женщин. С другой стороны, есть множество этнографических свидетельств того, что женщины (одна или несколько) всегда находились в подобных домах и служили братьям женами. Мужской дом запрещен женщинам в целом, но этот запрет не имеет обратной силы: женщина не запрещена в мужском доме. Вебстер, изучавший сохранившиеся первобытные социумы, свидетельствует: «Девушки, живущие в мужских домах, не подвергались никакому презрению. Родители даже сами побуждали их вступать туда... В этих домах обычно имеется одна или несколько незамужних девушек, которые часто являются временной собственностью молодых людей».

Молодые женщины проживали в мужских домах временно. После некоторого пребывания в них они уходили и вступали в брак или с одним из «братьев» или, чаще, в своем селении.

И здесь наступало одно осложнение: все, что делалось в мужском доме, для женщин было тайной. Здесь хранились святыни племени, совершались ритуальные пляски и пр. Но для «сестрицы» не было тайн. Можно ли было так просто выпустить ее из дома? В сказке девушка, живущая у богатырей в лесу, иногда внезапно умирает; затем, пробыв некоторое время мертвой, вновь оживает, после чего вступает в брак с царевичем. Временная смерть, как мы видели, есть один из характерных и постоянных признаков обряда посвящения. Можно предположить, что девушка, раньше чем быть выпущенной из дома, подвергалась обряду посвящения (в сказочном варианте - съедала отравленные фрукты, кололась ядовитым шипом).

Мы можем догадываться и о причинах этого: посвящение гарантировало сохранение тайны дома. В этой связи понятен и хрустальный гроб: прозрачные хрусталь, кварц, слюда - непременный атрибут потустороннего мира.

Золото

Иногда тридесятое царство, куда прибыл герой, описывается как город или как государство. «Вот и сине море, широкое и раздольное, разлилось перед нею, а там вдали как жар горят золотые маковки на высоких теремах белокаменных». Ложнорусский стиль в живописи любит изображать это царство с церквами - это не в стиле сказки. Небесного Иерусалима она не знает. Позднейшая рационализация превращает героя в купца, переправу - в торговое плавание, а город - в портовый. «Приплыл корабль к большому, богатому городу, остановился к пристани и якорь бросил». Все сколько-нибудь связанное с тридесятым государством может принимать золотую окраску. Там стоят золотые дворцы, предметы, которые нужно достать из тридесятого царства, почти всегда золотые. Это - свинка-золотая щетинка, утка-золотые перышки, золоторогий олень, золотогривый конь. Жар-птица сидит в золотой клетке, у коня золотая узда, а сад Елены Прекрасной обнесен золотой оградой.

Золото фигурирует так часто, так ярко, в таких разнообразных формах, что можно с полным правом назвать это тридесятое царство золотым царством. Собственно, все, что окрашено в золотой цвет, выдает свою принадлежность к иному царству. Так, например, герой добыл чудесную уточку: «Запер хозяин свою уточку в темный сарай; ночью она снесла золотое яичко. Пошел туда мужик, увидел великий свет и, думая, что сарай горит, закричал во всю глотку: "Пожар! Пожар! Жена, хватай ведра, беги заливать!" Открыли сарай - ни дыму, на пламени, только светится золотое яичко». Случай с золотыми яичками интересен еще другим: он показывает, что золотая окраска есть синоним огненности.

Тридесятое царство - это еще и страна изобилия. На том свете перестают производить и работать, там только потребляют, и волшебные средства, приносимые оттуда, обеспечивают вечное потребление (скатерть-самобранка). Магическая власть над обилием животных в ранних сказках сменяется просто обилием, готовым к употреблению: в царстве мертвых молочные реки действительно плещут в кисельные берега.