Enrof.net - форум фэнтези-портала

[Taele]

Друзья,
я выкладываю здесь свою небольшую романтическую фэнтези-повесть. Никакой ЛИТЕРАТУРНОЙ ценности - она не имеет.
К тому же, это - вещь почти бессюжетная, и, если кто и возьмется читать, то до конца доберутся немногие...

И всё же (по возможности!) - приятного чтения.

ПРОПЛЫВАЯ НЕБОМ
(сказочная повесть)

Их первая встреча произошла на маленьком скалистом острове. Шторм отбушевал, выбросив на камни мёртвых крабов, осколки раковин и длинные скользкие ленты морской травы. Стремительный отлив пенился в разломах скал, и рокочущее море, вновь и вновь набегая прибойной волной, всё-таки уступало. Вода, мощным всплеском ударив базальт, уносилась прочь, ручейками утекая сквозь гальку, и с захлёбывающимся звуком освобождая подводные пещеры. Волны, тревожно поигрывая бурунами, отступали всё дальше, оставив на берегу длинное серебристое тело, тускло блестевшее среди бурого каменистого пляжа.
Она увидела его с высоты. Долго кружилась, опасаясь внезапного нападения. Заходя низко над островом, она огибала его то с одной, то с другой стороны, выискивая малейшие признаки морского народа. Но море и небо были пустынны. Во всём окружающем пространстве не было видно ни морского зверя, ни белеющего крыла одинокой птицы. Островок каменной иглой застыл среди непрерывно бегущего свинцового неба с чернильными росплесками облаков и волнующейся мощи океана, захлестнувшего горизонт от края до края, заполнившего всё необъятное пространство мира немолчным шумом, ветром и бурей солёных брызг.
Она поднялась над грозой, пронзив холодную удушающую мглу облаков, и встретив солнце, ослепнув от его ледяного пронзительного света, снова ринулась в грозовую бездну.
Она опустилась на вершину иглы и долго вглядывалась в неподвижно лежащее тело на не сглаженной морем гряде. Существо было неподвижно. Его мелкая зернистая чешуя отливала прозрачно голубым и зелёным. Радужный хвостовой плавник, как огромный драгоценный веер, играл тонкой переменой холодных и тёплых тонов, повторяя красоту перламутра с его неуловимыми отблесками металла. Некрупный мощный торс, гладкая, подёрнутая загаром кожа – всё выдавало в нём жителя южных вод, заплывшего далеко на север в край штормов и предательски опасных течений. От воды его отделяла широкая неровная полоса острых обломков, преграждая путь к покатой галечной косе. Он был в западне.
Она разглядывала его с холодным равнодушием, привыкшая просто решать вопросы жизни и смерти. Не скрываясь больше, она скользнула вниз, осыпая за собой каменную крошку и труху прилепившихся к отвесной скале птичьих гнёзд. Оказавшись у подножия, она неторопливо двинулась по скользкой галечной насыпи. Порывы ветра, срывая с гребешков пенные хлопья, захлестывали её, но шаг её оставался твёрдым.
Она должна была сделать то, что за бесконечно долгие годы стало обыденностью. Уже давно она не испытывала к ним вражды, – только ещё немного силы, становясь её собственной, капля за каплей, год за годом, продлевали её бессмертие. Чтобы жить, надо убивать – таков порядок вещей.
Она остановилась близко, почти касаясь его спинного плавника. Он услышал долгий, текущий звук стали… Помедлил. Потом обернулся, снизу глядя на неё серыми, как предштормовое небо, глазами. Она не торопилась. Его жизнь не стоила ничего – он был молод. Слишком молод… Она без интереса оглядела тускло-серебряный набор амулетов на его предплечьях, достаточный, чтобы отпугнуть акул. Когда-то давно она носила похожие бесполезные игрушки.
Она знала, что он пытается прочитать уровни её силы. Привычно не поставив защиту, она наблюдала, как надежда уходит из этих пронзительных, светлых глаз.
Вдали с криками пронеслась пара чаек, и на горизонте, разорвав пелену туч, расплавленным золотом ударило солнце. Она перевела взгляд на море, ощущая, как он пытается напоследок охватить весь мир, вдохнуть весь воздух, отпущенный ему до конца жизни. Взвешивая каждое движение, она вложила узкий изогнутый меч в ножны, повернулась к нему спиной, и всё также медленно двинулась прочь.
Он долго смотрел ей вслед, прикрываясь ладонью от солнца. Ветер при каждом порыве вздыбливал короткие пряди её чёрных волос, и она, растворяясь в солнечном свете, превращалась в тонкий тёмный силуэт на самом краю косы. Внезапно она взлетела.
Оставив под собой остров, она пронеслась над стаей дельфинов, поднимаясь всё выше, полукругом обогнула залив. С такой высоты море было, как небо. В нём больше не чувствовалась та суровая мощь, будившая в ней тревогу. Море тоже было бессмертным, но оставалось живым. Теперь оно казалось лишь подёрнутым лёгкой рябью.
В холодном воздухе солнце, разгоняя облака, обещало хороший день.
Устремившись к берегу, она достигла белой скалы, которая, как сросшиеся бивни, пропорола дно океана, и неведомый глубинный зверь навсегда остановился между двух враждебных миров. Она навестила свой дом, потом, спустившись в рыбацкую деревню, заглянула в пустую таверну. Ей было всё равно, где коротать день.
Деревня выросла вокруг её скалы. Сначала здесь появились бродячие китобои и, приняв её равнодушие за благосклонность, налепили свои жалкие домишки. Люди всегда боялись духов моря и, зная их давнюю вражду с небесным народом, надеялись на её покровительство. В таком соседстве они прожили год. Потом откуда-то приплыли рыбаки на хрупких судёнышках, и скоро уже маленькое селение разрослось.
В какие-то особо отмеченные дни люди появлялись перед скалой с дарами и,
разложив на кусках китовых шкур свои подношения, удалялись. Без любопытства она разглядывала ножи, дешёвые украшения, фигурки из кости, мелкий неровный жемчуг. Однажды ей попался позеленевший от времени тритоний амулет, на котором две полосы сплетённых рун гласили: «от молний». С тех пор она могла летать в грозу.
Поселенцы приняли это как хороший знак. В деревне был праздник. Угодившего ей китобоя чествовали всей общиной. С тех пор, забавы ради, она брала что-нибудь из вещей и следила, как люди пытаются предугадать её выбор.
Незаметно суета деревни увлекла её. Их непонятный некрасивый язык обрёл смысл. В человеческих поступках было неукротимое желание всего и наивная жадность к быстро проходящей жизни.
Ей иногда думалось, правда ли, что Великая Праматерь летающего народа –Изначально Живущая – сошла на землю и породила племя людей. А если правда, то зачем она посвятила свой дух земле и заселила твердь такими многочисленными и недолго живущими существами. Она пыталась ощутить в них многократно растворённую морской водой – кровью Праотца – частицу родной крови. И не могла. Она не чувствовала с ними родства.
Её будто не замечали. Заходя в чей-то двор, пропахший рыбьей требухой и дымом, она наблюдала, как бледный от волнения хозяин старательнее починяет сеть, и хозяйка, будто невзначай, вынесет и поставит поодаль миску простой рыбацкой еды.
Она не убивала здесь никого.
Сидя в полутёмной таверне, она смотрела, как пробивается сильное летнее солнце в тесные щели окон. Квадраты света перемещались, послушные течению дня. С улицы доносился шум. Она слышала громкие голоса вернувшихся с промысла рыбаков, деревянный скрип снастей и крики ждущих поживы чаек. В кухне капала из бочки вода, на дворе плакал ребёнок. Но среди этих звуков был один, заставляющий её ощущать смутное беспокойство. Она не могла понять, почему вдруг всё её существо устремилось прочь, подальше от этой всепроникающей человеческой суеты. Она слышала щёлканье поплавков на разворачиваемых для просушки сетях и что-то ещё – едва различимый скрип...
На солнцепёке, беззвучно открывая рты, засыпала пойманная рыба.


* * *

Когда исчезла из вида кромка прибрежных скал, она уже далеко опередила идущие на острова рыбацкие лодки. Мгновение их белые приподнятые носы мелькали в низких волнах. Гребцы, побросав вёсла, застыли с запрокинутыми головами, провожая её.
Море стало спокойнее. Его развернувшаяся голубая ширь слилась с небом, полукругом выгибая горизонт. Пронизанные солнцем облака скользили по далёкой поверхности воды. Показались острова. Она прекратила полёт, и стала падать, выжидая, когда море коснётся её взмахом солёных брызг. Потом, играя, скользнув над изгибами волн, снова взмыла, оставив под собой первый из череды островов, промелькнувших вслед вереницей скал, сплошь усеянных белыми точками птиц. И ей навстречу, увенчанный трезубой короной, выполз из моря главный остров архипелага. Она стремительно пронеслась над его громадой, перевернулась в воздухе и, повторив налёт, вспугнула птичий базар.
Оглушённая гамом, она оказалась в гуще беспорядочно мятущихся тел. Ей показалось, будто её захлестнул шторм, будто само море, растревоженное ветрами, забилось и закружило её беспомощное тело, перекидывая с волны на волну. Птицы сталкивались; налетая, задевали её своими маленькими, сильными, пахнущими прогорклым жиром телами, били крыльями. Она отпрянула, прикрывая лицо, рванулась ввысь, пытаясь вырваться из этого белого мельтешения. На высоте она опомнилась. Её мимолетное смятение прошло.
Это птицы… Она ухватила летящую чайку за крыло, но та извернулась, оставив в её пальцах розовый обломок пера, и с криком понеслась прочь. Звук крыльев был похож на хлопанье натянутой парусины. Скользя в воздушных потоках, птица ложилась на крыло; помогая хвостом, забирала направление, потом, провалившись, снова начинала взбивать крыльями воздух. Сколько грубых усилий, чтобы летать. Ей захотелось сжать птицу в ладони. Она могла догнать её, но не стала.
Устав смотреть на море, она перевернулась на спину и закрыла глаза. Ветер, как упругая колыбель, качнул её, и, подчиняясь его напору, она поплыла. Не сдерживая его неровных порывов, она отдалась течению, ненадолго давая стихии власть над собой. Небо не могло убить её – она была сильнее неба. Её волновало море. Ей хотелось узнать, что значит плыть в нём. Она вспомнила остроносые лодки, мелькающие среди волн. В их медлительном движении было то бессмысленное упорство, которое выдавало принадлежность другой стихии. Но их хрупкое сопротивление подчиняло силу ветра и волн. Напряжённость паруса, ловящего воздушный поток, и быстрые взмахи вёсел напоминали ей птиц. Люди, как птицы: живут и ловят рыбу. Странный каприз природы – создавать таких однообразных существ.
Она уже знала, куда летит. Перестав подчиняться ветру, она вытянулась, как струна, и, наслаждаясь своей силой, устремилась к югу, обгоняя прозрачные перистые облака.
Игла в океане притягивала её своим несоответствием окружающему миру, находящемуся в постоянном движении. Одинокий маленький шпиль, захлёстываемый валами во время шторма, оставался незыблем, бросая молчаливый вызов океану. Ей нравилось, сидя на вершине, наблюдать, как уходящее солнце, касаясь краем воды, соединяет всё несоединимое, всё вечно отторгающее друг друга. Тогда она ощущала себя причастной к этому единению.
Скалы высохли. Высокий прилив скрыл галечную косу, вплотную подступив к неровному береговому краю. Среди обломков она увидела знакомый блеск. Окинув взглядом море, она слетела к подножию скал и, не утруждая себя ходьбой, спустилась к неподвижному, втиснутому между острых камней телу. Сожжённая солнцем чешуя потускнела. Успевшие почернеть пятна крови отмечали его короткий путь. Высохший ломкий плавник кусочками слюды остался на камнях, смешавшись с мелкими ракушками, пучками тины и другим береговым мусором. Его разбитое о скалы тело больше не могло бороться, но он был жив.
Она вернулась. Он ощутил её присутствие. Она дала ему шанс, а теперь вернулась. Собирая последние силы, он приподнялся. Горячий свет дня багровыми пятнами застилал ему глаза, и пульсирующая боль, подчиняясь плеску солнечных пятен, обманчиво выдавала землю за невесомое колышущееся пространство морских глубин.
Она встретила его помутневший взгляд – в нём больше не было борьбы. Цвет его глаз перестал напоминать грозовое небо: солнце, словно пронизав мелководье, сделало их прозрачно голубыми, омывающими чёрные острова пронзительных зрачков. Он умирал. Она вернулась ещё раз посмотреть в эти глаза, ища свой, одной ей понятный смысл, но тот ускользал, оставаясь где-то в глубине его сознания. Она дотронулась до его шеи, ощущая под пальцами прерывистый ток крови, не зная – сжать или разжать руку. Эта жизнь значила для неё так же мало, как жизнь пролетевшей чайки. Но память поколений говорила: «убей». Она наклонилась, ощутив влажное прикосновение его волос, забросила его руки себе за шею и, обхватив, медленно подняла над берегом.
Она полетела дальше к югу, изредка переворачиваясь на спину, чтобы отдохнуть. Ветер крепчал, подгоняя. Она не знала, сколько нужно лететь. Иногда она спускалась вниз, чтобы окунуть его в воду, и тогда он на миг, неожиданно захлебнувшись, открывал глаза, и она, помня об опасной близости воды, снова поднимала его обмякшее мокрое тело. Длинный рыбий хвост с разорванным плавником, оторвавшись от воды, судорожно вздрагивал и обдавал её дождём брызг. Испачканная кровью и чешуёй, насквозь промокшая, она продолжала лететь. Быстрый закат, поиграв золотом и рубином, догорел, мягко окрасив сумерки последними лиловыми сполохами, когда ослепительный холодный огонь пронизал её, пробежал дрожащей волной по позвоночнику и погрузил мир в ночную темноту. Она разжала руки.


* * *

Откликаясь на беззвучный зов, он старался удержать ускользающее сознание. Что-то вокруг беспрестанно двигалось, и только это одно не давало ему полностью погрузиться в беспамятство. На самом краю восприятия бледно всплывал из глубины свет, и в нём скорее угадывался подвижный тонкий силуэт. Кажется, его подхватили чьи-то руки, и бездну времени спустя он услышал, как кто-то зовёт его по имени.
Он открыл глаза. Далеко над ним солнце, проходя сквозь толщу воды, делало
ясно различимыми скользящих рыб. Быстрой стайкой промчались посеребрённые блики. Заслоняя солнце, сверху и вокруг него в медлительной красоте движений плыли тритоны с плавно развевающимися волосами и бородами, радужными плавниками на предплечьях, схваченных драгоценными амулетами… Он был дома. Беззвучные голоса, касаясь его сознания, уплывали, превращаясь в тонкую музыку отраженных водой колебаний. Он не понимал, о чём они говорят, но чувствовал их теплоту. Потом он уснул.
Даже сквозь сон к нему пробивались их мысли, долетая обрывками фраз, но он осознал только один прозвучавший в голове голос: многократно повторяясь, слова затихали и возвращались снова, пока смысл не настиг его. Забытьё всколыхнулось, заклубилось, точно тугие водоросли, и он заметался, пытаясь ускользнуть или закричать, но не смог. Кто-то сказал: «...после – мы найдём её тело…». Вырвавшись на миг из забытья, он отправил им едва уловимую мысль. Она, как звук тонкой струны, пронеслась, отражённая каждым сознанием, заставив смолкнуть их голоса: «... она спасла мне жизнь». Эхом отторгнутая от каждого разума, она, в последний раз прозвучав, унеслась в высоту к поверхности воды и растаяла, оставив после себя молчание. Тогда седой тритон, приняв все обращенные к нему сознания, спокойно ответил им: «он бредит».


* * *

Она не умерла. Обожжённая магическим светом, она долго летела в ночной темноте, пока её тело вновь не сделалось послушным. Для неё полёт не зависел от мышечных усилий. Она помнила, как спустилась к воде, и морской народ, внезапно поднявшись из глубины, окружил её. Их было много... Её грозовой амулет голубовато светился в темноте.
Было больно, и боль была, как холод, который она ощущала, поднимаясь над облаками. Но он не мог её убить. Это был просто холод. И боль была тоже – просто боль.
Добравшись до островов, она легла навзничь среди спящих птиц. Нагретые за день камни отдавали своё тепло. Твёрдая скала, пахнущая перьями и птичьим помётом, приняла её уставшее тело. Тысячи маленьких существ сотрясали твердь биением своих сердец. Она слышала быстрые короткие удары, они отдавались у неё в голове и, отражаясь от ночного неба, наполняли вселенную. Она спала глубоко и спокойно.


* * *

Прошло время. Но он всё не находил ответа: почему она не убила его? Это было естественно – убивать, чтобы жить. Он вспоминал шторм, выбросивший его на скалы, страх, боль... Нет, когда-нибудь он станет сильнее моря, и оно не сможет его убить.
Но было небо, поднятое над поверхностью воды, как ещё одно море. Он уносился мыслями в высоту небесного пространства, и небо казалось ему наполненным упругими волнами облаков. Он лежал на воде, раскинув руки, и, покачивая хвостом, смотрел, как проносятся над ним птицы, набирая в крыло невидимые воздушные течения.
Его влекло на север. Он хотел увидеть её снова. Ему казалось, что от этого зависит что-то важное. Он смутно помнил, как она несла его над морем, её тонкие твёрдые руки и близкое тепло её дыхания. От неё исходила сила. В ней была опасность и непостижимый, недоступный ему покой. Удаляясь от дома, он всё чаще заплывал туда, где море становилось ощутимо холодней и скудней. Его уносили мечты. Он поднимался к поверхности и, поджидая дельфинов, нырял вместе с ними, обретая на время прежнюю радость жизни. Потом возвращалась тревога и вопрос, ждущий ответа.
Он не был одинок. Морской народ был многочисленнее небесного и жил общинами. Его окружали существа, которых он любил. Но его радостное стремление жить было нарушено. Всё оставалось по-прежнему, но что-то изменилось в нём самом, заставляя увидеть мир иным, чем он знал до сих пор.


* * *

Она любила прилетать на остров. Покинув деревню, она отдыхала от суеты, сравнивая одно движение жизни с другим. На острове поселились чайки, спрятав в расселине гнездо, и она смотрела, как трепещет на камне приставший птичий пух. Камень растрескался. В его тонких изломах был песок с блёстками кварца, ниточки сухой тины и мелкие ракушки, занесённые штормом. Как щедро природа одарила маленьких существ. Прозрачные створки были покрыты сплетением линий и пятен, создававших узор, прорезанный правильными штрихами бороздок. Нежный перламутр переливался в тонких чашечках крыльев. Зачем столько красоты...
Она почувствовала его приближение задолго до того, как он достиг берега. Слабое присутствие чужой силы напомнило ей стремительную холодную боль. Но воспоминание поблекло. Прочитав нескрытые уровни, она узнала его и, ожидая других тритонов, спрятала уровень атаки. Тритоны обычно охотились стаями. Их магия не была сильна, но, наплывая со всех сторон, они заглушали друг друга, не давая различить своих сил. Она приготовилась. Её ожидание длилось, но ничто не менялось в окружающем мире. Океан, накатывая валы, с шумом разбивал их о скалистый берег, обдавая её пылью долетавших брызг. Прошёл мелкий дождь, и снова выглянуло солнце. Море было покрыто тёмными и светлыми пятнами от низких кучевых облаков. Белое солнце непогоды тревожно мелькало в просветах, иногда пробиваясь сквозь неплотный заслон облаков веером бледных лучей. Он был один.


* * *

Она сидела на скалах. У неё было скучное тонкое лицо, неуловимое и вместе с тем застывшее. Она смотрела на горизонт. Неподвижность делала её продолжением камня, если бы не разметавшиеся волосы, взлетавшие при каждом порыве ветра. Обогнув остров, он спрятался за высоким краем каменной гряды. Прибойная волна ударяла его о скалы. Но он не уходил с поверхности, пытаясь найти опору среди скользких базальтовых обломков, не в силах отвести от неё взгляд. Он просто смотрел, не смея коснуться её сознания. Она соединяла в себе его жизнь и смерть, и он стремился к ней, зная, что второго шанса может не быть.


* * *

Она знала, что он здесь. Это было странно. Его присутствие слегка касалось её тонкого восприятия. Она ждала, но он не уходил. Начался отлив, обнажая широкую галечную косу. Она видела, как блеснуло на волне его гибкое тело, уходя в глубину. Потом сорвалась и, коснувшись грудью налетевшей волны, взмыла в небо.
Так проходили дни. Их странные встречи повторялись. Слетая к острову, она
видела его серебристый блик на мелководье. Поигрывая штормами, приближалась зима.
В один из погожих дней, она застала его врасплох. Прилив только начался, и он лежал на гальке, шлёпая по воде хвостом. Холодное солнце серебрило капельки брызг на его коже. Тяжёлые мокрые волосы чуть шевелил ветер. Скрыв своё приближение, она опустилась на обломок скалы за его спиной, долго смотрела, потом тихо произнесла:
– Ты неосторожен, сын моря.
Всплеск волны заглушил слова, но он услышал её. Плечи его вздрогнули. Он обернулся. Она стояла поодаль, как в первый раз, неподвижная на фоне солнца. Первым его порывом было броситься в море, но он осознал свою беззащитность и только приподнялся, чуть отвернув голову, не в силах смотреть на солнце. Тело его сделалось, точно готовая распрямиться пружина, но разум – будто застыл, с неведомой ранее покорностью принимая любую её волю. Он почти не видел её. Казалось, она может стоять так вечно, застывшая, как обломок скалы.
– Зачем ты здесь? – сказала она.
Щурясь от яркого света, он уголком глаза пытался разглядеть её. Шум моря сливался у него в голове с ударами сердца. Слабо скользнув по её уровням, он скатился с них, словно с горы, и, оставив попытки, весь доверился её власти.
– Я принёс тебе подарок, – сказал он и, отвязав от пояса что-то маленькое, протянул ей. Она не двинулась с места. Закрываясь от солнца, он бросил это к её ногам. Помедлив, она наклонилась и, развязав тонкий кожаный шнур, потрогала пальцем гладкие спинки крупных разноцветных жемчужин. Выбрала одну. Подкинув на ладони, поймала. Ему показалось, что она улыбается.


* * *

В деревне никогда не видели такой жемчужины. Рыбаки заходили в таверну
посмотреть на чудо, которое старый мастер вправил в обычную серьгу. Чёрная грушевидная подвеска, излучающая мягкий ночной свет, покачивалась, перекатывая по округлым бокам слабый блик. Бойкая хозяйка хотела вдеть её в ухо. Но мастер не дал. Он бережно завернул жемчуг в клочок парусины и понёс к бивневой скале.


* * *

Они встречались. Позабыв об осторожности, он выныривал навстречу ей, не скрываясь больше. Доверчиво полагаясь на перемирие, он с удовольствием рассматривал, как покачивается в её ухе драгоценная серьга. Они больше не говорили. Она не спускалась со скал, но позволяла ему касаться краешка своего сознания, оставаясь далеко, за гранью его восприятия.
Дни становились холодней. Неспокойное море редко давало подойти к берегу. Он, ненадолго показавшись в волнах, уходил в глубину, и она ждала, когда он снова выплывет на отливе.


* * *

Зимний холодный день выдался ясным. Шторм, бушевавший все последние дни, стих, и солнце, скользя по чёрной поверхности воды, бросало ослепительные блики. Его нигде не было. Она стояла, опираясь на обломок скалы, когда он, балансируя в прибойной волне, выплыл на гальку. Его глаза смеялись. Море вынесло его прямо к её ногам. Он перевернулся на спину и, уходя от волны, заскользил по тонкой наледи к берегу. Она следила за его игрой.
Она услышала их слишком поздно. Заглушая друг друга, тритоны поднялись над поверхностью воды, сверкая мокрыми торсами и полированным серебром богато украшенных амулетов. Море перекатывало ленивые валы, и тритоны покачивались в волнах в такт прибою. Они сомкнулись, и над островом вспыхнул бледный мерцающий купол из множества голубых лучей. Холодный дрожащий огонь заструился в воздухе, соединив силу световых амулетов. Они ждали.
Она ощутила, как мысленное пространство содрогнулось, и тревожная волна стала спадать. Море расступилось и, выбросив из своей глубины тёмный катящийся вал, вынесло на поверхность седого тритона, увенчанного тяжёлой серебряной диадемой. Он величественно приподнялся в волне. Она увидела в завитках его бороды часто нанизанный жемчуг. С фиолетовым отливом плавник был схвачен множеством тонких серебряных колец. Тритон был без жезла. Но правая рука его была увита браслетами, замысловато соединенными с гладким розовым камнем, скрывающим согнутые пальцы.
Их было много. Она могла бы убить почти всех. Они это знали. Как знали и то, что победа достанется им. Она оставалась неподвижно стоять, прислонившись к островерхому камню. Её время ускорилось, опережая их мысли, их дела. Отвергая свой магический прозорливый дар, она стремилась угадать их силу, оценить скрытую мощь атаки и магии. Она рассматривала воинов, чуть задержавшись взглядом на смуглом тритоне с красноватым оперением плавников, массивными сдвоенными браслетами и двузубым магическим жезлом. Она думала о том, скольких сможет убить, прежде чем всё кончится, когда старейший тритон тихо скомандовал:
– Назад.
Она не поняла, к кому он обращается – круг остался неподвижным. Но вдруг она почувствовала движение и увидела совсем близко того, кто мог бы сбить её с ног мощным ударом хвоста, если бы обладал такой же стремительностью, как она. Но вместо этого он застыл, приподнявшись, словно бы стремясь заслонить её собой.
– Назад, – повторил старик. Он говорил на всеобщей речи, не прибегая к мысленной связи.
…Если вслушиваться в слово, произнесённое миг назад, можно почувствовать, как оно распадается на множество голосов. Как звучание одних смолкает, и вступают более сильные, те, которые породили не само слово, но его суть…
Старик оставался в другом времени, и потому казалось, что он медлит. Она вглядывалась в его неподвижное властное лицо, и было приятно ощущать его нерешительность, скрытую гордым очертанием подбородка и высокого лба. В его чертах угадывалось знакомое повторение тех же линий и узнаваемая прозрачность глаз, наполненных плеском южного моря. Его слегка выдавали гневливые брови и взгляд, устремлённый к подножию скалы.
Начинался прилив. До неё долетали холодные брызги. Она чувствовала, как одежда тяжелеет, пропитываясь водой. Скоро им станет труднее держаться на поверхности. Волны понесут их на камни…
Будто угадывая её мысли, старик направил на неё атакующий амулет: розовато-красный камень зардел, испустив полукруглый купол огня.
– Приказываю тебе, отпусти его…
Старик говорил тихо, и море совсем заглушало его. Казалось, губы безмолвно двигаются на его суровом лице. Но звучание слов, растворённое в шуме наступающих волн, проносилось над поверхностью неспокойной воды, и, отражённое, усиленное восприятием других сознаний, настигало её. Звук слов был непохож на их смысл.
Она усмехнулась:
– Ты не можешь мне приказывать, – сказала она.
– Но я могу тебя убить, – ответил старик.
Она долго не отвечала, потом, наконец, произнесла:
– Может быть... Но приказывать – нет.
Розовый свет, играя на его пальцах, удлинялся, и можно было ощутить трепещущее тепло. Мгновенное дрожащее пламя срывалось с амулета, и, вспыхнув тонкой изломанной искрой, исчезало над волнами, не достигнув берега.
– Прочь от неё, – все так же тихо произнес тритон.
Среди молчания было слышно, как бурлит вода, вырываясь и снова заполняя
гулкие пещеры в глубине острова.
Он не двигался. Вода, исчерпав силу разбега, исходя пеной, наползала на берег и отступала. Море тянулось к нему, подползая всё ближе, и отходило. Ей стало жаль его наивной доверчивости, когда он, нарушая закон повиновения – древнейший закон своего мира, – ответил:
– Она спасла меня.
В её сознании пронеслось эхо чужих голосов. Тритоны, держащие над островом магический купол, передавали друг другу беззвучные сигналы. Она не понимала их. Но слышала нарастающую тревогу, сомнение и враждебность.
Прилив поднимался, затопляя галечный пляж. Внезапно высокая волна подхватила его и, не давая зацепиться за торчащие обломки скал, увлекла в море. Его подхватили. Старик, мощно выбросил вперёд окольцованную руку и выплеснул в неё сполох огня. Она была готова к защите, но тот – другой – опередил её. Извернувшись, всё ещё несвободный, он сильно ударил хвостом, выбив огненный амулет. Розовая искра пробежала по его телу. Драгоценное кольцо, продолжая извергать пламя, ушло в бездну, посылая из глубины розоватый столб остывающего света. Краснопёрый ответил беззвучной волной ярости!.. В воздухе покачивался отблеск красноватого света, и серебро на его руках казалось окровавленным. Казалось, что кровью покрыты прозрачные перья его плавников над предплечьями и заостренные рога жезла. От него исходило нетерпеливое желание убивать. Оно передавалось другим, разжигая первобытный азарт охоты, делая её уязвимой для общей атаки.
Охота затягивалась. Тритоны задвигались, угрожая напасть все сразу. От их атаки её спасала только неподвижность.
Тогда он, освободившись, рванулся к береговой скале и закричал ей:
– Докажи им!.. Они не верят, что у тебя достало бы сил нести меня… Подними меня!.. Докажи, иначе тебя убьют!..
Она не проронила ни слова. Её странно не волновала мысль о смерти. Ей было скучно.
– Я могу доказать, – сказала она, обращаясь только к старику. Её спокойный безразличный голос раздражал его. – Но я буду беззащитна – ты сможешь меня убить.
– Я и так могу, – ответил тритон.
– Так – гораздо сложнее…
Старик старался не смотреть на её привыкшее к неподвижности лицо.
– Что ты можешь доказать… – произнёс он. – Мы убиваем друг друга – и только это одно между нами – правда.
Он сказал это на языке её народа, и слова прозвучали, как небо в ветреный день, когда нагретый воздух перемещается то вверх, то, остывая, опускается к морю, превращаясь в низкие облака, пронизанные ветром, когда его отхлестывающие порывы разбивают облачный край, а потом гаснут, заглушённые тяжёлой стеной дождя.
Старик колебался. Ему было безразлично, сколько силы он мог бы взять, убив её. Он бы ушёл или убил её теперь. Но, что бы он ни сделал, у неё будут мгновения, которые ценнее её могущества, которые больше победы и дороже, чем всё на свете – последние мгновения жизни его сына.
Сын… Волны подбрасывали светлые пряди его волос. И было непостижимо, что можно ещё чего-то не знать, о чём-то мечтать и хранить нерастраченную любовь. И старику было страшно, что он не может его защитить ни силой разума, ни силой меча. Даже если он убьёт её, всё равно будет поздно, потому что нет ничего стремительнее в этом мире, чем смерть, которую несут дети неба.
Разогревшийся купол начинал пожирать верхушку скалы, оплавляя её края. Прибой усилился. Волны раскачивали тритонов, нарушая призрачный голубой шатер, и лучи, скользя по скале, уходили в камень, оставляя на поверхности бегущие изломанные искры.
– Хорошо, – сказал старик. – Докажи – подними его над морем. И я клянусь, что уйду…
Она вдруг поняла, что он, преодолевая защиту, читает её уровни. Ему уже не нужны были доказательства.
Теперь, стремясь сохранить стаю, старик осенил себя знаком клятвы. Вода взметнула клок его бороды, взлетевший, как пенистый бурун на гребне волны.
– Клянитесь все!
Передавая по цепочке приказ, каждый повторял священный жест нерушимого слова. Исполнив ритуал, они молча ждали.
Старик неотрывно смотрел на неё – она была старше его. Дети неба рождаются, наделённые магией времени, дарующей молодость. Но только молодость тела. Она была старше всех живущих существ. Древнее, чем последний глубинный дракон, уснувший вечность назад, зарывшись в донном песке. Сколько больших и маленьких жизней растворилось в ней, собирая её могущество… Пусть она сотворит для них своё маленькое чудо. Он не поверит ей. Он просто уведёт стаю и заберёт у неё своего сына…
Медленно ступая, она подошла к самой кромке острых камней, нависших над узкой полосой ещё не скрытого приливом пляжа. Подождав, она позволила ему уцепиться за скалы, потом, медленно опустившись на колено, низко наклонилась над водой. Он обхватил её шею.
– Убей её! – закричал краснопёрый. – Убей! Ты не давал клятвы!..
Она не дрогнула, давая ему возможность выбора. Напротив, он почувствовал,
как в этот миг его мимолетной власти вместились века, громада времени открылась ему. Распахнулись, недоступные другим, её уровни силы и магии. Он держал в руках могущество, о котором не мечтал. Оно было больше, чем всё, что он знал до сих пор... В этот миг он понял, что готов отдать за неё жизнь.
Она, распрямившись, подняв его только движением плеч, обхватила его спину и, оттолкнувшись от земли, взлетела, оказавшись под самым куполом светящегося шатра.
Она видела, как удивлённо смотрели снизу тритоны, раскачиваясь в высоких
волнах. Их блестящие амулеты колыхались от усилившегося прибоя, нарушая правильность магического конуса.
– Отпусти меня! – крикнула она вниз, стараясь удержать скользкое тело. Подтянув его к себе, она внезапно разжала руки. Он повис, держась за её шею, беспомощно взмахивая тяжёлым хвостом.
Старик, словно не слыша её, застыл с запрокинутой головой. Сверху было видно, как исказилось его лицо. Потом, опомнившись, он отдал беззвучную команду, и голубой купол погас, выпуская её на свободу.
Она победила! Рванувшись ввысь, она подхватила своего пленника, подбросив
его повыше, и стремительно взмыла в небо, теряясь в низких предгрозовых облаках. Она знала, что не бросит его.
Провожая её тревожным взглядом, старик тоже знал об этом. Но также знал и другое…


* * *

Небо было, как море! Ему хотелось отпустить руки и плыть в этом плотном мокром тумане, раздвигая ладонями обрывки облаков. Тяжёлые дождевые тучи, облепив их непроглядной мглой, таили грозовые разряды. Он посылал беззвучный зов, пытаясь услышать эхо, но ничем не отражённый, тот исчезал, уходя далеко вглубь небесной пучины. Потом внезапно открылась голубизна. Они оказались поверх огромных, неподвижно вспенившихся волн, залитых солнечным светом. У него перехватило дыхание, потому что над ним простёрлось ещё одно – прозрачное небо, уходящее в недосягаемую даль, до самой усыпанной звёздами темноты!..


* * *

Долгая зима уступила тёплым погожим дням. На остров вернулись чайки. Рыбацкие лодки стали уходить всё дальше в море, изредка нарушая пустынность горизонта едва различимым очертанием парусов и скоплением снующих над ними чаек.
Выбираясь из подводной пещеры, он выныривал у края изломанных скал и,
вдохнув потеплевший воздух, ложился на воду и отплывал от берега. Глядя на небо, исчерченное дорожками перистых облаков, он думал, как можно было бы набрать полную грудь воздуха и, не сдерживая рвущихся изнутри сил, выпрыгнуть из воды и взлететь... В своих снах он отрывался от воды и, ударяясь грудью о волны, слегка скользил над ними. Сны его были наполнены радостью. Проснувшись, он старался удержать это ощущение полёта и счастья.
Так он пережил зиму.
Иногда с юга, заглушённый океаном, долетал неуловимым отголоском зова звук его истинного имени. Это будило воспоминания о доме. Но он знал, что не вернётся. Вся его жизнь была заключена теперь в ожидании. Остров стал для него хранителем её присутствия. Он представлял её сидящей на вершине скалы. И временами ему казалось, что он видит её чёрный, охваченный солнцем силуэт. Подобравшись на отливе к острому обломку скалы, он вспоминал место, где она стояла, прижавшись к камню спиной в ожидании атаки. Здесь на гальке отпечатался её невидимый след. Он лежал на косе, пытаясь уловить её исчезнувшее прикосновение. Прижимаясь ладонями к гладкой поверхности плоского камня, он чувствовал, как между пальцев, просочившись из глубины, поднимается море. Море разделяло их.


* * *

В ней была странная заинтересованность людской суетой. Она обнаружила беспричинное стремление что-то сделать для них. Ей не составляло труда, поднявшись высоко над заливом, указать косяк идущей рыбы или подтянуть к берегу, таща на тросе, избитую штормами китобойную лодку.
Пробудившееся солнце, наполнив небо безоблачной чистотой, гнало её взлетать и падать из поднебесья в распахнутые ладони моря, у самой волны уклоняясь от встречи. Она стремилась заглянуть в его толщу и узнать, что ощущают птицы, бросаясь за добычей.
Время для неё текло иначе. Но незаметная мысль о нём проснулась желанием увидеть его снова.
Она, не останавливаясь, миновала острова. Солнце сделало мир огромным, и небо носило в вышине подхваченный птичий пух. Она летела навстречу перелётным
птицам.
Ему показалось, что сердце вырвется из груди, когда он увидел её над островом. Она падала из-под самой вышины, готовая разбиться о скалы, но за мгновение – выгнулась в воздухе, словно ныряльщик у близкого дна, снова взлетела, миновав скалистый базальтовый хаос, и спрыгнула на пляж. Галька под её ногами влажно скрипнула. Его охватила радостная дрожь, сердце как будто зазвенело внутри. Он, не смея шелохнуться, застыл у кромки воды, глядя на неё синими, как небо, глазами.
Она слышала его. Она чувствовала, как всё его существо радостно устремилось
к ней, и это стремление, переборов страх, сделало его ещё беззащитнее. Она смотрела, как море, набегая на пляж, последним усилием разогнавшейся волны пытается захлестнуть его, но, не достигнув, с шипением отползает, покрывая пеной береговую гальку. Море не отпускало его.
Он ничего не знал, и ничего не пытался предугадать. Она была тут, рядом, и
он был счастлив её присутствием, боясь одного, что вот сейчас она вдруг сорвётся и исчезнет в ослепительной синеве неба.
Она смотрела, как переливается на солнце голубовато-зелёное оперение его плавников, как море, наконец, дотянувшись, покрывает их радужной пеной тающих пузырьков, и, снова отходя, неотвратимо повторяет набег. Она вспомнила влажное ощущение его кожи. Хрупкость его жизни была, как быстрое биение сердца. Когда-нибудь бездна времени настигнет его и, сравняв их неравенство, оставит обоих за той гранью, где немного больше – немного меньше вечности ничего не значит. Она услышала, как он сказал: «я ждал тебя».
Это было приятно и странно – сидеть, прислонившись спинами, на тесной вершине скалы. Молчать. Смотреть за край горизонта и слышать, как шумит и шумит море. Или, закрыв глаза, слушать друг друга, осторожно перебирая уровни, переходя с волны на волну. Просто быть рядом, смешивая разное биение своих сердец и пряди чёрных и светлых волос, подхваченные ветром. В скалах зашевелились чайки. Он запрокинул голову, коснувшись её плеча:
– Хочешь, я покажу тебе море?
Море... Море было тихим. Предзакатное небо, отражаясь, делало его тёмно-зелёным, удлиняя на воде солнечную дорожку, и облака, обозначив край, падали вместе с солнцем в невидимый водопад на той стороне мира. Провожая её взглядом, он покачивался на волнах. Ему было хорошо и спокойно. Он уже ждал её.
Она всегда возвращалась.
Короткое северное лето выдалось без больших штормов. У чаек появились птенцы, и скалы оглашались их голодным писком. Как быстро одна жизнь сменяет другую… Она ждала, когда он подойдёт к берегу.
Она не знала, отчего её так волнует этот мелькающий блеск на поверхности
моря. Он выныривал и снова уходил под волну. Сначала из глубины вырывался его торс и, изогнувшись, проносился над водой в тяжёлой туче сверкающих брызг, выбрасывая над поверхностью мощный серебристый хвост с полупрозрачным веером плавника. Мелькнув над поверхностью, он снова исчезал.
Она сорвалась со скалы и, встретив его на полпути к острову, полетела над ним, уклоняясь от брызг. Обрадовавшись ей, он, мощно рассекая волну, выпрыгнул, словно собираясь взлететь. Она подхватила его, продлив полёт, и, неожиданно подчиняясь движению, ушла за ним в глубину. У неё захватило дух!.. Оглохшая и ослеплённая, она вынырнула, вынесенная его телом, и снова пронеся его над водой, бросилась за ним в море.
Потом они грелись на скалах, и ветер обдувал им кожу, оставляя тонкие разводы соли и ощущение струящегося тепла. Она была словно вырезана из кости. Он рассматривал её пальцы, белые лунки коротких твёрдых ногтей, линии, пробежавшие по ладони. Её светлая кожа была покрыта застарелыми тонкими рубцами.
– Почему ты не убила меня? – спросил он.
Спрятав взгляд, он окунулся в её ладонь, ожидая ответа.
Она долго молчала. Краем глаза он видел, как она, не мигая, смотрит на солнце. Ему пришлось долго ждать. Потом она ответила.
– Ты хотел жить… Я видела много глаз: в них была боль… отчаянье, гнев... смирение… согласие с правом сильного. В твоих – я увидела жизнь. Я не убила тебя потому, что ты – хотел жить.
Солнце, наполняя её глаза, делало их прозрачно коричневыми, с тонким зелёным ободком вокруг зрачков. Было странно видеть её так близко.
– Я думал, это мой амулет… – она почувствовала, как он улыбается, задевая губами её ладонь. – Амулет, смягчающий злое сердце. Когда-то... мне подарили его.
Не торопясь с ответом, она коснулась его сознания, медленно перебирая уровни, слыша его благодарный беззвучный отклик.
– Я не знаю, как быть злой, – сказала она, продолжая мысленно прикасаться к нему. Солнце, ослепительно наполняя небо, встало на полдень. – Наверное, добро и зло различают лишь недолго живущие.
– Наверное…
Воздух, став обжигающим, прогнал его в воду. Глядя, как он плещется, она,
переборов врожденный страх, зашла по колено в море и остановилась нерешительно. Волна, словно испытывая её силу, попыталась сбить с ног и утащить за собой.
Он позвал её. Она послушалась и, преодолевая упругое сопротивление воды, ощутила его прикосновение. Море делало его сильнее. Она доверилась этой силе, и он,
подтолкнув её к поверхности, поплыл, поддерживая на волнах. Она сжалась, готовая в любую минуту взлететь. Но теперь он был хозяином её жизни и смерти. Когда её захлестнуло высокой волной, он, почувствовав ужас её тела, стремительно подхватил её и выбросил над водой. Захлебнувшись, она рванулась ввысь, потащив его за собой. Но, увидев его смеющееся лицо, остановилась и снова свободно упала в море.


* * *

– Под островом есть пещера.
– Я знаю.
Он вопросительно посмотрел на неё.
– Я слышу, как море заполняет её.
– А что ты ещё слышишь? Ты слышишь, как у меня бьётся сердце?
– Да.
Он обнял её.
– Там на скалах должен быть выход – в пещеру пробивается немного света. Но, если хочешь, мы можем нырнуть. – Она слышала, как он улыбается.


* * *

Она погасила атакующий амулет, укреплённый в рукояти изогнутого меча, и оттолкнула ногой посыпавшиеся со скалы обломки. Под ней чёрным колодцем открылся вход в пещеру. Привыкнув к темноте, она различила круглый зал с вертикальными стенами, вдоль которых когда-то был выбит теперь уже сглаженный морем карниз. Посреди пещеры, опираясь на каменный столб, лежала огромная раковина, ловившая скудный свет в розовато-мраморную шероховатую поверхность. Укрощённое море, ударяясь о скалу, рассыпало по потолку колышущуюся рябь солнечных бликов.
– Тебе нравится? – подтянувшись, он перевалился через край раковины: её матовая поверхность колыхалась от бликов, и казалось, что раковина плывёт, покачивая его свесившийся хвост.
Она спустилась вниз, коснувшись влажной прохладной створки.
– Что это? – спросила она.
– Какое-то древнее святилище, – он прикоснулся лбом к её колену. – Но теперь это мой дом.
Она слышала, как в недрах моря под алтарем пробуждается магия. Дуновение было слабым, но она ощущала, как его влекущее таинство проникает в сознание, смыкая начало и конец жизни. Как из потайных уголков разума древнее волшебство призывает её страх и стремления, соединяя их жаждой победы над морем. Едва коснувшись её, оно стало менять её сущность, словно подчиняясь неосознанному ею желанию, стать чем-то иным. Это было тем, что она могла принести на этот алтарь. Но она закрыла своё сознание, и неведомая сила, шевельнувшись в вечной темноте, затаилась на время.
Она прислушивалась. Но для него – море хранило молчание. Он беззвучно позвал её, ощущая, как её тепло заполняет створку раковины.
Время проносилось над ними, как солнечный ветер, кружа и рассыпая золотой
дождь. Они уже не были врозь. Они летали и плавали, как единое сплотившееся существо с одним разумом, с одним невероятным могуществом заключённой в них силы. Проникая в мысли друг друга, они уже не могли различить, где кончается одно сознание и начинается другое. Но что-то неотвратимое надвигалось, заслоняя всё, что соединяло их.


* * *

Солнце стояло над самым отверстием грота, делая игру бликов невыносимо красивой.
– Почему так?.. Почему мне кажется, что однажды я не увижу тебя, слетающей к острову?..
Она ощущала, как сердце, надорвавшись, перестаёт биться, потом снова начинает отсчёт отпущенного на жизнь времени.
– Это не страшно… – она медлила, не находя слов. Ей передавалась его тревога, заставляя время бежать быстрее и, как что-то губительное, открывать неуловимую хрупкость чувств и самой жизни... – Это не страшно… если это вдруг случится однажды.
Он не смотрел на неё.
– Я не могу… – сказал он.
Она слышала, как он горячими волнами сознания вплетается в её разум, будто пытаясь навсегда остаться в ней и оставить её в себе.
– Я не могу тебя защитить... И я не могу тебя удержать…
– Но я же всё равно где-то буду, – сказала она.
– Нет! Мне недостаточно знать, что ты где-то есть. Я должен держать тебя, сжимать твои руки!.. Видеть тебя... Слышать звук твоего полёта... Это всё, всё, что я люблю в этом мире! Всё, что имеет смысл.
– Нельзя обладать всем, что ты любишь… – сказала она.
Короткая вспышка боли ослепила его. Потом, растворяясь в долгом потоке её времени, ему показалось, что земля остаётся далеко под ним и, взлетая, он видит всё сверху, отстранённо и холодно глядя на проносящееся внизу море, гряды прибрежных скал, зелёную равнину с блеснувшими руслами рек и дымкой далёких гор на горизонте. Ему казалось, что стоит времени лишь ускорить бег, как сердце разорвётся в мучительной безысходности своих стремлений.
– …достаточно знать, что оно где-то есть – то, что ты любишь.
Море с гулким звуком ударялось о стены пещеры, захлёстывая карниз. Начинался прилив.
– Мне нужно выбираться отсюда, – сказала она.
Он стиснул её плечи, не отпуская. Потом отстранил от себя, пристально вглядываясь в её лицо.
– Но мы не сможем быть вместе всегда. Мы... разные.
– Нет, – она обняла его, обнимая его сознание. – Нет… Вот – ты, вот – я, мы вместе…
– Почему я словно прощаюсь с тобой?..
Он запомнил, как она улыбается ему в ответ.


* * *

Над морем прокатился шторм. Ливень сплошной стеной соединил бушующее небо и ревущий океан. Потоки смывали со скал птичьи гнёзда, и было непонятно, осталось ли где-нибудь небо, или море затопило всё окружающее пространство. Кидая валы, оно набрасывалось на сушу, круша рыбацкий посёлок, разметая хрупкие суда. Поддавшись натиску, с грохотом сползла в море бивневая скала.
Было негде укрыться. Она поднялась над непогодой к ослепительно холодному
солнцу. Небо было её домом.
Через несколько дней шторм утих.
Небо в розоватой дымке облаков наполнялось светом. Солнце ослепительным
краем прорезало горизонт, нарушая мягкие предрассветные сумерки, и, внезапно выплеснув лучи, наполнило мир тёплыми играющими бликами. По воде заструилось разлитое золото, устремившись потоком к одинокой океанской скале.
Она спустилась на обнажённый отливом пляж, ожидая, когда он вынырнет из-под скалы. Было тихо. Почти неслышный ветер шевелил изгибы волн, засыпая в их колыбели. Далёкие голоса трубящих китов оглашали мир. Она коснулась ладонью воды. Море было тёплым. Волна отбежала, оставив лужицы между камней. В них блестело небо.
Она не спешила. Она представляла, как увидит его радостные глаза – серо-голубые, похожие на утреннее море. Ей снова хотелось услышать прикосновение его
сознания. Она ждала, наслаждаясь долгой утренней тишиной.
Солнце оторвалось от горизонта, окрасив мир в новые тона розоватого и жёлтого, потом сменилось зеленовато-голубым, утверждая приход дня. Она уже не могла отвести от воды взгляд, каждую минуту ожидая увидеть его над поверхностью. Море с шипением наползало на берег. Потеплевший воздух снова донёс голоса уходящих китов. Она взлетела над скалой и заглянула в чёрный провал пещеры. Море дохнуло прохладой и смешанным ощущением его недавнего присутствия и пустоты. Она скользнула в темноту, различая бледное пятно раковины, вынесенной, как раскрытая ладонь, над чёрной поверхностью воды, с высоты упала на её влажное дно. Море плескалось о высокий край высохшего карниза, отражаясь слабым эхом от стен. Она слышала, как в голове у неё застучали тысячи сердец. Она поскользнулась на влажной ребристой поверхности, упала, и что-то тонкое, рассекая кожу, впилось в её ладонь – его браслет. Она внутренне закричала... Вся земная твердь, несущая океан, содрогнулась под ней.
Она выбралась на поверхность, сжимая его амулет.
Это было чувство, которое, как тяжёлая вода, напирая в плотину, готово было вот-вот прорваться, сметая всё на своем пути смертельной неотвратимой мощью; но, уже просочившись, за мгновение до неизбежного отступало, чтобы, затаившись на время, снова ударить изнутри в солнечное сплетение.
Она вслушивалась в море. Её сознание охватило странное оцепенение. Вокруг
была тишина. Солнце стояло у неё над головой. Она прижалась спиной к острому обломку скалы и застыла, отдавая камню своё тепло.
Он вернётся… Она прижала браслет к виску, пытаясь услышать тонкий звучащий след его сознания. Море, ласкаясь, подбиралось к её ногам, успокаивая мерным шёпотом волн. Он оставил амулет сердца. В этом было предупреждение и смутная надежда. Значит, теперь нужно просто ждать.
Она ждала день… И ночь… И следующий день. И много дней спустя.
Она не могла заставить себя покинуть остров. Она стояла, опираясь о камень.
Море то отступало, то подползало к её ногам. Она уже понимала, что он не вернётся, но продолжала ждать, незаметно меняя в себе поток времени, заглушая готовую сорваться последнюю мысль о нём.
Стоя на скале, она смотрела в океанскую даль, уже без надежды вглядываясь в набегающие волны. Ей хотелось броситься в эту тревожную глубину, чтобы услышать отголосок его сознания. Она звала его по имени, но звук возвращался, привязанный к острову, и гас, многократно отражённый скалами. Она неподвижно стояла на вершине, равнодушная к движению стихий.
Её прибило к земле. Небо больше не звало подняться над океаном и обхватить руками прозрачную ширь, напоённую вздохами ветра. Море тоже больше не пугало её. Оно не хотело её убивать. Вода, ударяясь о колени, выталкивала её на берег. И она снова стояла у скалы, слившись с островерхим камнем. Время, замедляясь, вбирало её в свой неспешный поток, возвращая холодное отчуждённое ощущение вечности. Оно не могло её убить. Оно было просто время, и боль была тоже – просто боль.
В один из осенних дней, когда над островом проносились стаи кочующих птиц, она услышала их приближение. Море, укрытое серой тяжёлой волной, монотонно билось о берег. Тритоны, не скрываясь, обогнули остров. Она видела на мелководье холодный блеск их тел.
Она узнала их до того, как они показались над поверхностью. С минуту они молчали, потом старик произнёс:
– Не зови его больше…
Его длинная борода колыхалась в такт волнам, сделавшись такой же серой, как море. Слишком яркое для осени солнце прорезало небосвод, резко очертив края туч. Крылья птиц мелькали в воздухе то светлой, то тёмной стороной. Она неподвижно стояла на вершине иглы, и ветер, разогнавшись, налетая с порывистой силой, стремился сбить её и унести в своем потоке... Но лишь бессильно раздувал её волосы и теребил складки тёмной одежды.
– Уходи, слышишь!?. – закричал старик. – Он никогда больше не вернется к
тебе! Его больше нет...
Море становилось то ослепительно белым, то чёрным. Осколки солнца дробились на тяжёлой поверхности воды и, мгновенно исчезая, погружали мир в свинцовый холодный мрак.
Она медленно подняла руку с браслетом, будто собираясь спросить о чём-то. Но не произнесла ни слова.
Старик смотрел, как метнувшееся солнце застыло над её плечом, отражённое атакующим амулетом в рукояти меча, как этот нестерпимый блеск исчез, заслонённый чернотой бегущего неба.
– Это я оставил тебе, – сказал старик. Он отвернулся и, уходя в глубину, отправил ей едва уловимую, на грани тонкого восприятия, волну света и приглушенного сожаления.
Их тела, мелькнув в толще воды, скрылись, но металлический отблеск ещё долго играл под сомкнувшейся поверхностью. Она стояла, неподвластная ветрам. Неподвластная небу... морю... Неумолимое время проходило сквозь неё, минуя её, и, замедляя поток, само подчинялось её стихии.
Браслет выпал из её руки и, задевая выступы скалы, запрыгал, с долгим звуком
выгнутого металла, отражая эхо в самом себе: «донг... донг... дон-н-нг...».
Поотстав, краснопёрый подобрал со дна браслет и, вернувшись в святилище, положил его на дно затопленной раковины.


* * *

Это была страшная зима.
Таких жестоких холодов в этих краях ещё не бывало. Лёд сковал побережье,
намертво стиснув брошенные лодки, и они торчали в замёрзшей бухте, как чёрные обглоданные кости.
Волки вышли на берег и, соединяя свой протяжный вой с воем ветра, пировали в покинутой деревне. Осмелев, они забегали в пустые дома и, как призраки, наполняли мёртвое жильё шорохами и хлопаньем дверей. Ещё много дней спустя они возвращались слизывать заледеневшие натёки крови.
Она убивала быстро. Она ничего не ощущала, кроме лёгкого укола чужой жизни, такой маленькой, что та растворялась в ней без следа. Люди были, как птицы.
Они застывали в её руках, не успевая опомниться. Только в последний миг в их глазах мелькало что-то такое, что заставляло её вспоминать о нем. Его больше не было. Но оставались чужие глаза с тем же выражением...
Воздух был наполнен летящим снегом. Острые ледяные крупинки ударяли ей в лицо. Она закрыла глаза. Ветер уносил её всё дальше.


* * *

Он не знал, сколько продолжался его плен. И был ли он жив это время, или то
был бред с бесконечно повторяющимися видениями. Не было ничего. Был только бесконечный мрак.
Время ничего не значит.
Он просто открыл глаза. Над ним, проходя сквозь толщу воды, брезжил далёкий свет. Было тепло. Придонные течения с пресноватой речной водой выдавали
близость дельты. Река приносила с верховий незнакомые запахи цветения и поющие голоса весны. Океан звучал. В нём проносилась тревожная и прекрасная музыка любовных игр и долгих призывов. Казалось, вода пульсирует от трепета сильных тел. Всё радовалось. Всё спешило повторить себя многократно, чтобы в последний, уходящий миг обрести бессмертие.
Он разорвал упругие путы травы, держащие его у дна, и, оттолкнувшись, устремился к поверхности. Стебли взметнулись под ним зелёной стеной, увлекая в водоворот кусочек чёрного металла. Тот медленно падал, путаясь разорванной цепочкой в струящихся длинных листьях. Водоросли распрямились, скрыв в своей чаще потерянный амулет забвения.
Вырываясь из темноты, он разгонялся всё быстрее. Толща расступилась над ним, и светлая безоблачная синева распростёрлась над океаном. Он выпрыгнул из воды, распахнув руки, запрокинув голову к солнцу. Небо подхватило его, и мгновения ему казалось, что он летит. Подброшенная вода, искрясь и сверкая, падала ему на плечи. Он ничего не помнил о ней.
В нём проснулась тяга к путешествиям. Он заплывал в русло реки и, борясь с течением, поднимался к самым предгорьям. Вода становилась бурной. Вокруг него теснились стаи рыб, идущих на нерест. Сильные взмахи хвостов, прикосновения тяжёлых прохладных тел напоминали ему недавние детские игры. Он расталкивал рыб руками, но они собирались снова и, торопясь, толкали его головами. Потом течение выносило в море их большие мёртвые тела.
Замыкая бесконечный круг, зарождалась новая жизнь. Медузы, распускаясь, как цветы, выбрасывали в подводный мир своё потомство. В вечном мраке глубин, чуть слышно соприкасаясь раковинами, соединялись наутилусы. А на поверхности, нежась в солнечном тепле, переплетались ленты морских змей. Он слышал жалобные крики новорожденных дельфинов и нежное фырканье самок. Маленькие жизни...
Он избегал сородичей. Всё как-то разладилось в тот год. Ему стало казаться, что его избегают. Он пытался понять, что с ним не так. Потом перестал. Что-то неуловимо изменилось вокруг. Отец говорил с ним редко, и в мыслях его слышался смутный отзвук вины. Во всём была недосказанность… Он стал чаще оставаться один. Теперь ему нравилось одиночество.


* * *

Было легко плыть в темноте. Ночь, растворённая в глубине океана, обступала
его отчётливостью звуков в царящем безмолвии тишины. Мимо проносились полупрозрачные светящиеся потоки. Мириады существ путешествовали во мраке. Их струящийся призрачный рой был похож на отблеск чешуи, будто кто-то незримый проплывал сквозь колышущийся шлейф темноты. Зеленоватый холодный свет, исчезая, ещё долго вспыхивал в глубине почти неуловимым отблеском. Наутилусы, разбуженные движением воды, большими скачками уносились прочь, оставляя на донном песке длинный прерывистый след. Его слух был так тонок, что мог уловить эхо в полых камерах их закрученных раковин.
Глубинные рыбы в мерцающей чешуе поднялись из тёмных разломов дна, привлечённые теплом его тела. Их обманчиво медлительное кружение, предвещавшее стремительный хищный натиск, прогнало его к поверхности.
В потеплевшей воде он ощутил меловой запах кораллов и близкого берега. Он
плыл, пока не достиг рифов, выступающих над поверхностью крошечными вершинами многочисленных островов. Мелкое море между ними было почти недвижно. Он перевернулся на спину и раскинул руки. Слабая волна покачивала его.
Ночное небо охватило мир. Млечный путь, свитый в тугую спираль, расплетался, и, становясь прозрачным, широкой дугой уходил по краю неба и таял за неощутимой далью горизонта.
Наполненное острыми чешуйками звезд, небо вбирало его безотрывный взгляд, увлекая в путешествие, которому не будет конца. И, тогда, звёзды стали приближаться, и, обгоняя друг друга, полетели ему навстречу. Всё быстрее и быстрее. Казалось, они проносятся мимо, быстрыми ослепительными трассами возникая из глубины космоса и исчезая в бесконечности за его спиной. Показалось, что за короткий миг, за малую долю мига он безвозвратно затерялся среди звёзд... Наваждение прошло. Но небо всё кружилось над ним. Оно будто не принадлежало этому миру. Из его глубины, похожее на непрерывный поток, падало само время, вдавливая его своей тяжестью в поверхность воды.
Вдруг из невидимой точки над его головой брызнули звёзды. Они сыпались сплошным дождём, прорезая темноту. Разгораясь всё ярче, они внезапно гасли над поверхностью воды, и тогда на горизонте угадывалось тёмное движение облаков. Казалось, что звёзды падают вокруг него, но ни одна не упала рядом. Последняя, прочертив небосвод, сгорела далеко на севере, пронзив перевёрнутый треугольник звёзд над горизонтом – созвездие Сердца.


* * *

Время шло. Но время ничего не значило.
Однажды он понял, что больше не привязан к дому.
Было всё равно куда плыть. На север. Подальше от дома. Он никогда там не
был. Но, заплывая всё дальше, он чувствовал странно знакомый вкус воды, звук изрезанного скалистого дна... Память что-то скрыла от него, наполнив сознание беспокойством и смутной тревогой. Он хотел и не хотел знать, от чего это. Он не знал, чего хочет достигнуть, но именно беспокойство гнало его вперёд.
Его память не сохранила тревожных снов. Но появились новые сны: кто-то неузнанный, но знакомый улыбается ему, над ними летит небо, и больше ничего. Ничего...
Он думал о том, что однажды берег преградит ему путь, и он увидит незнакомые очертания суши. Что будет тогда? Куда потом ему плыть? Неузнанная цель была, как ускользающий смысл всего. На минуту океан показался ему тесен. Он вдруг испугался чего-то не успеть, что-то не понять в самом себе. Ему захотелось плыть быстрее. Но он остановился, внутренне рассмеявшись, понимая, что рассуждает, как смертный. Чего он может не успеть, если перед ним вся вечность. Нет, в его жизни не может быть смысла – он просто бессмертен. Как море, как небо. Будет новый день, и новые берега встанут перед ним. И так будет всегда.
Время чуть замедлилось в нём.
Время... Время. Стоит только окунуться в его поток, и оно понесёт тебя, стирая все мелкие воспоминания, как трещинки с камня. Были берега и острова. Маленькие жизни, сливаясь в одну, оставляли лёгкое прикосновение ледяной иглы и исчезали без следа, растворяясь в нём. Иногда он уже без прежнего волнения думал о том, почему в маленьких жизнях больше смысла, чем в бессмертии. Но и сам вопрос, прозвучав, отдалялся и, оставаясь без ответа, замирал в глубине сознания.
Привычно закончив лето чередой штормов, море погнало к югу китов. За ними потянулись птицы. Привычка к этим местам держала его на островах, пока с севера не приплыли стада грузных животных, заполнивших галечные насыпи берегов. Тяжёлые звери скользили по гладкому камню пляжей, перекатывая на загривках холмы летнего жира. Их обманчивая медлительность сменялась стремительной быстротой, стоило им достигнуть воды. Теперь окрестности оглашались трубным рёвом старых самцов, разделяющих владения. Вокруг них теснились послушные самки и беспокойный молодняк. Выше на скалах зимовали поредевшие колонии птиц.
Ему казалось, что он стал невольным наблюдателем чужой жизни, в то время как его собственная перестала быть чем-то значимым. Это ощущение усилилось, когда вслед за зверьём на островах появились люди.
Он ощущал, как никем не подхваченные, гаснут маленькие жизни...
Он ушёл из тех мест. Возвращаться домой он не хотел, хотя часто слышал, как
море приносит далёкий приглушенный звук его истинного имени. Он откликался.
Теперь он услышал этот звук снова.
На поверхности был дождь. Небо, изрезанное столбами молний, разносило грозовые раскаты. Казалось, что там, за темнотой, пробиваясь сквозь узкие изломы света, бушует другое небо, и стоит расширить просвет, как оно прорвется ослепительными потоками. Молнии падали в океан, разнося по поверхности мелкую дрожь затихающей боли. И было не понятно, чья это боль – его или океана. Он нашёл ответ, уйдя с поверхности в глубину.
Зов не оставлял его. Пережидая шторм, он прислушивался к тонкому звучанию
мысленной волны, посылаемой издалека. Но не мог поймать её, чтобы ответить. В ней было что-то странное. Будто она возникала из ниоткуда и возвращалась в никуда. Он ждал.
Когда кончился шторм, он поднялся к поверхности. Мысленная волна накатывала, усиленная поверхностью океана, и отступала назад. Но звук оставался в стороне, будто отнесённый ветром. Он устремился на него, боясь потерять его ослабевающее биение. Но тот с непостижимым упорством возвращался.
Сквозь беспрестанное движение разорванного тумана он разглядел остров. Чёрное бегущее небо задевало вершину одинокой скалы: он различил островерхий камень и узкий галечный пляж, окруживший нагромождение острых обломков у её подножия.
Его имя было похоже на эхо. И эхо звучало здесь, отражённое глубиной подводных пещер. Это был мёртвый звук, навсегда привязанный к острову, пока волны окончательно не погасят его о скалы.
Неспокойное море, ударяясь о берег, взлетало столбами тяжёлой воды и, не достигнув скал, забрасывало их клоками серой пены. Потом, словно потеряв настойчивость, отступало. Волны, опрокинувшись, опадали и уходили назад.
Остров был похож на окаменевший всплеск. Странно знакомые очертания скал
будили ощущение одиночества и тревожной устремленности к небу. Он не хотел приближаться и не мог уйти. Какая-то страшная грусть держала его у этих мест.
Опускалась ночь, и остров-призрак исчезал в ней, заслонённый туманом, растворяясь в густеющей пелене сумрака. В последний раз из темноты вырвался его тонкий обелиск, воздвигнутый временем самому себе, и тьма поглотила его далёкий шпиль.
Беззвёздная ночь над бушующим океаном врывалась волнами мрака в чёрную тяжёлую мощь воды. Столкнувшись, они сливались своей враждебной глубиной, и разлетались холодной яростью брызг. Толща воды оглушительно содрогалась, отражая звук рушащихся волн. Мрак был везде. Бушующий бесконечный мрак, обступивший со всех сторон, сдавивший его своей пастью. И в рокочущем натиске этой ночи, в беспрестанном движении непостижимо великих сил было лишь одно укромное место –скала в океане. Перекрывая шторм, от неё отделялся тонкий, возвращающийся звук его имени.
Сдерживая натиск моря, пещера под скалой звучала, как колокол. Из её затопленных недр вода поднималась сквозь узкое горло и ревущим фонтаном вырывалась над островом, как из гигантских сопл кита.
Тяжёлая раковина чуть покачивала изъеденные солью бока. Её шероховатая
невидимая в темноте поверхность перекатывала в створке необычный шершавый звук, скребущий по дну, когда вода поднималась, и издававший тихое «донг...» слабого удара, затихавшее вместе с отливом.
Вот что звало его все эти годы. Ребристая поверхность раковины стократно
отражала эхо, похожее на его имя.
Время ничего не значит. Но только то время, которое прошло.
Браслет привычно обхватил его предплечье, оставив быстрое ощущение холода. Амулет сердца, не охраняющий ни от чего, лишь хранящий память. Их память.
…Ему показалось, что земля остается далеко под ним, и, взлетая, он видит все сверху, отстраненно глядя на проносящееся внизу море, гряды прибрежных скал, зеленую равнину с блеснувшими руслами рек и дымкой далеких гор на горизонте. Ему показалось, что стоит времени лишь ускорить бег...
Очнувшись от неглубокого сна, он выбрался из-под скал. Отлив обнажил широкий пляж, холодное зимнее солнце сверкало на чёрной глади галечной косы. Подтягиваясь на руках, он подполз к островерхому камню и прижался к нему. Камень тоже звучал. Как и всё здесь звучало памятью. Льдинки в его волосах позванивали на ветру. Он слышал каждую минуту её ожидания. Он обнимал камень, прижимался лицом к его обледенелой изломанной плите. Грубый базальт под его щекой хранил отпечаток её сознания, превращая высокий звук в прикосновение. Но память обманывала, рассекая губы хрупкими осколками наледи. Боясь, и зная исход, он произнес её имя. Потом ещё раз, и ещё... Что-то большее, чем сердце вырывалось из его груди. Он не знал, что так может быть.
Со стороны островов шла непогода. Над его головой ещё играл солнечный свет, но даль потемнела, и уже ощущалось приближающееся волнение грозы. Ещё одна
штормовая ночь,

[Taele]

одиночество и темнота. Некуда деться, некуда плыть, некого любить в этом мире.
Ночь однажды кончается. Но вместе с ней уходит надежда. Потому что при свете дня становится ясно, что ночь останется с тобой навсегда.


* * *

Раскалённый воздух был горек от дыма. Сквозь его дрожащую пелену, искажая
очертания предметов, метался огонь. Её волновал звук пламени. Подобный дрожи тонкого развёрнутого полотна, рвущегося в порывах ветра, он трепетал сквозь треск и грохот обрушивающихся внутрь домов. Переменчивый ветер гонял огонь по деревне, разжигая с новой силой то здесь, то там. Из дымной темноты, пронизанной плеском пламени, вдруг падала чёрная прогоревшая стена, и шквал неистового огня взметался в высоту, пожирая остатки человеческого жилья. Живые существа, попавшие в западню огня, кричали по-звериному страшно, как будто вместе с криком, разрывая и выворачивая нутро, из горящего тела вырывалась сама жизнь.
Это было похоже на чувство, которое она носила в себе. Оно рвалось, и не могло покинуть её.
Она хотела убивать. Волна освобождённой силы ледяной судорогой пробегала по её телу. Маленькие жизни...
Она безотчётно наблюдала за всем, замедляя в себе время, и острота боли уходила. Но вместе с болью отступал какой-то тонкий неуловимый смысл всего. Она прислушивалась к себе. Она снова настигала время людей, чтобы вернуть себе то важное, что незаметно и очень давно ушло.
Она больше не летала. Она жила на земле.


* * *

Он научился всему, чему учит боль. Долгое ожидание сделало его чутким. Где-то далеко был её дом, её мысли, её дела. Звук её истинного имени был, как прыжок над водой: сначала быстрый изгиб сильного тела, бег солнца по чешуе, потом взмах хвоста, уходящего в глубину.
Её имя звучало во всём. Оно теряло смысл, становясь взлетающими клочьями
пены, серым дождём, чёрной непрозрачностью моря. Он узнавал его во всех очертаниях скал, слышал его гудящим под головой в твёрдой глубине камня.
Он звал её. Звал, зная, что она где-то есть. Он уже не понимал, что бьётся в нём, какая часть его существа ещё способна жить, не подчиняясь этому чувству. Это нельзя было забыть. Боль таилась в самом смысле счастья, была его солью, его мерой.
Он лежал на берегу, вглядываясь в низкое бегущее небо. Тяжесть облаков казалась ощутимой. Он сжимал ладони, перебирая в пальцах мокрую гальку с
налипшим крошевом острого песка. Дождь шипел и пенился на поверхности волн, ударяя его холодным потоком.
Иногда он думал об отце – без ненависти, не пытаясь его судить: слишком долгая жизнь, слишком много времени, чтобы отложить свой суд, а, может, никогда его не начать.
Его светлые волосы разметались по плоским камням. Сквозь них бежали струи
воды... Сколько нужно времени, чтобы понять, что тебя больше не ждут? Сколько нужно прожить, чтобы научиться смиряться? Она не слышала его. Не слышала…


* * *

Она скиталась по дорогам, уставшая убивать. За ней по пятам тащился обнищавший человеческий сброд, промышлявший мародёрством и грабежом. Она убивала их тоже. Они боялись её, но неотступно следовали за ней, в каждом разорённом селении пополняя свои ряды.
Её жизнь была похожа на сон. На мир без единого звука. Перед глазами сменялись несвязные немые картины: вот только сейчас она подняла коня на дыбы, вонзив ему в бока шпоры... Конь ржёт, топчет почерневшую горячую землю, под копыта летит розовая пена с его разорванных губ, он поднимает её над огненной завесой и застывает в полёте... Потом, где-нибудь на лесной дороге, завидев всадницу, люди цепенеют. Она проплывает меж ними, не касаясь тропы, устремив куда-то неподвижный взгляд. Её шпоры глубоко засели между обнажённых конских ребер. Запах смерти... Они смотрят ей вслед, пока она не исчезнет за деревьями, таща под собой гнилой труп лошади с оскаленной пастью и клочьями отделившейся тёмной плоти.
Весь мир был сном.
Потом ей видится, как пламя снова вырывается из темноты. Сначала, только мутные пляшущие языки. Мелькание красных и жёлтых пятен медленно отдаляется, становясь отчетливее, и перед ней из мрака проступает костёр. Ещё мгновение в дрожащем воздухе мечутся беззвучные искры. Наконец, внезапно, прорывается звук...
Долгая осенняя ночь. Лес пахнет прелой сыростью и хвоей. На поляне повозки, за ними весёлый столб огня. Невидимые лошади переступают спутанными ногами. Из темноты доносится их шумное дыхание и звук срываемой жёсткой травы. Лошадь мотает головой, о шею бьётся тяжёлая грива. За повозками мелькают люди. Тихо переговариваются. По кругу переходит слабый звук полупустой бутыли, становясь отчётливее. Стенки пустеющего сосуда всё сильнее отражают плеск... Шорохи ночи... За деревьями – вкрадчивые шаги осторожного зверья. Треск сучьев в огне… Огонь завораживает, разрастается, отражаясь в её глазах. Горячая волна пламени заполняет собой всё видимое пространство, и, постепенно отдаляясь, исчезает его трепещущий тонкий звук.
Потом снова всё повторяется. Метель. Грязный трактир. В её пальцах трепещет, как птица, чьё-то горло. И глаза... глаза... Какое-то смутное воспоминание... Ещё мгновение, и глаза стекленеют. По её пальцам пробегает холодная дрожь. Кисть руки привычно сводит, и судорога ломает хрупкие позвонки... И снова огонь. Летящий снег тает, падая в темноту пожара.
Смерть ничего не значила для неё. Как и жизнь.


* * *

Перед входом в залив застыли острова. Трёхрогий каменный великан преградил ему путь, растолкав своим широким изрезанным основанием острова поменьше. Здесь жили только птицы. Чёрные неприступные скалы без пляжей отвесно поднимались из воды. Сюда заходили рыбацкие лодки, и порой оставались здесь обломками, застрявшими между камней. Прямо над его головой, высоко между островерхих башенок зацепилась целая корма, занесённая штормом. Её успели обжить чайки, покрыв белой коркой помёта.
Ему не пришлось долго ждать. Потеплевшие дни привлекли на острова людей.
Осмелевшие птицы, не обращая внимания на крики, ныряли в рыбачью сеть, выхватывая бьющуюся рыбу. Было забавно смотреть на людей, баграми и вёслами гоняющих прожорливых птиц. Чайки, бакланы, крачки хватали добычу, дрались, отнимали и перехватывали серебристых трепещущих рыб. Над островом стоял гам.
Люди тоже кричали. До него долетали их грубые гортанные голоса. «Как они похожи, – думал он, – люди и птицы».
Однажды, поднявшись на поверхность, он заметил скошенный серый парус. Он незаметно подплыл ближе и стал разглядывать человека. В маленькой одноместной лодке, сгорбившись, сидел худой старик, перебирая снасти посиневшими хрупкими руками, теряющимися в широких рукавах, подвязанных на запястьях. Капюшон из чешуйчатой рыбьей кожи то и дело падал ему на лицо. Тот откидывал его, обнажая лысую коричневую голову. Старик бормотал, пробуя ладонью ветер. Его морщинистое быстрое лицо отражало все состояния души: от негодования до полного удовольствия. Привычная работа спорилась в его руках. Старик поднялся, собираясь закинуть сеть, замахнулся, прикидывая, куда долетит поплавок… и оцепенел, едва не выпав из лодки. Его поразило видение получеловека-полурыбы, скользящее неглубоко под водой. Старик сжался, ожидая чего-то невиданного и неотвратимого, успевая за короткий миг пронести перед глазами всю свою жизнь, когда, легко рассекая волну, не ведая своей красоты и опасной мощи, на поверхность поднялся легендарный сын моря.
Он взялся за утлый борт, и от его движения лодка накренилась, угрожая перевернуться. Старик тихо охнул, раскрыл рот, обнажая остатки редких чёрных зубов. Тонкие синие губы его дрожали. Старик, царапая крючками ладонь, вцепился в ость, несущую парус, и так застыл, согнувшись, сквозь грубую ткань проступили беспомощные острые колени.
Ему не приходилось убивать людей. Он медлил, пытаясь привыкнуть к потоку человеческих ощущений. В них было что-то знакомое. То, что было в нём самом – отчаянное, пугающее своей отчаянностью, прорывающейся сквозь предчувствие неизбежного зла. Это было то, что сильнее смерти. Это была надежда.
В этот миг он понял, почему иногда не убивают.
Он молчал, ожидая, когда человек справится с испугом, потом отчётливо и медленно стал произносить слова всеобщей речи.
Всеобщая речь не давалась людям. Обделенные остротой восприятия, человеческие существа не смогли перенять древний язык. Они будто разбили дивный сосуд на тысячу осколков, и, подобрав их, не смогли сложить воедино.
Старик не понимал его.
Тогда он назвал имя её народа на древнем всеобщем, на языке морского народа
и языке народа небесного. Потом показал на небо.
Старик вдруг быстро-быстро заговорил, пересыпая речь щёлкающими звуками. Его синие от холода руки заметались в воздухе, указывая куда-то вдаль, в сторону далёкого невидимого берега.
Выхватывая знакомые корни слов, он понял одно: «…улетела… далеко улетела…». Он оттолкнул лодку и откинулся в волны.
Он вернулся на остров. Это был долгий путь. Беспрестанное движение помогало ему забыться, стать на время свободным. Он искал в нём спасения, заставляя
себя плыть всё быстрее и быстрее. В его голове, прогоняя мысли, звучало отражённое водой эхо, повторяя размеренный такт его движений. Это было как песня, как короткий ряд повторяющихся аккордов. Неотступно вторя самим себе, они постепенно отдалялись, и их спасительный бессмысленный круг размыкался. И он, вдруг осознавал всё то, о чем боялся напомнить себе. Быстрее! Ещё быстрее!.. Как будто можно убежать, уплыть, улететь... Загнав себя до изнеможения, он повисал в этом тёмном плотном пространстве, лишённом звуков. Колебания воды, ударяясь о невидимую преграду, возвращались, и всё вокруг, окутанное эхом, было доступно его восприятию. Очень далеко, там, где едва коснувшись тверди, ударялся и убегал вспять его беззвучный зов, он ощущал, как из дна прорастает хребет блуждающего вулкана. Он слышал рельеф дна, узнавал проплывающих существ. Даже не «слышал», он «знал» их очертания, обрисованные звуком. Так можно было плыть в самом себе, зная каждый изгиб, каждую трещину, каждый опасный разлом, заполненный темнотой.
Пока остров был далеко, он был его целью. Но когда звуковая волна принесла эхо затопленных пещер, он понял, что остров лишил его надежды. Нельзя возвращаться туда, где ты был счастлив.
Он вернулся. Боль отпустила его, сменившись пустотой. Он ни о чём не думал,
если такое возможно. Он был словно снаружи самого себя. Эта отстранённость позволяла ему быть в прошлом и будущем одновременно, и в то же время не быть нигде. Было совершенно бессмысленно о чём-то думать, потому что в мире нет ничего, если нет ничего в тебе. День или ночь – никакой разницы: надо только закрыть глаза.
Он больше не покидал пещеры. Ничто ничего не значило. Было только время,
истощавшее запас его сил. Иногда в глубине зарождалась робкая надежда: «она вернётся… когда-нибудь она вернётся… вечность – это так долго...». Но надо было жить сейчас…
Его будила смутная мысль. Вырывая из темноты, она старалась пробиться, зацепить ускользающий отблеск его сознания. Как тонкая нить, связывающая с жизнью, она тянулась откуда-то из глубины, из вечного мрака океанского дна, и терялась во мраке его засыпающего сознания. На него наплывали образы никогда не виданных им городов с суетливым движением людей, маленьких селений, он видел далёкие громады гор с розовыми шапками льда, отражающего восход. Ему грезились коралловые сады, раковины, полные жемчуга, и пёстрое мелькание драгоценных рыб. Потом, как по волшебству, перед ним вырастали сады земные. Лёгкий ветер сдувал лепестки с белых деревьев; и травы, и мозаичные дорожки были укрыты словно снегом.
Он видел настоящий снег. Не такой, как бывает над морем. Он мягко падал с
высоты, устилая тихую землю. Деревья стояли ещё в жёлтом и красном. И листья падали на снег. И было странно, что на снегу жёлтые и красные листья. Ему было хорошо. Он даже не помнил, о чём всё время пытался забыть. Только, кажется, кто-то говорил с ним, и он рассказал ему всё, о чем мечтал, к чему стремился, что хотел изменить.
Он внезапно проснулся. Отлив, бурля и пенясь, освобождал пещеру. Море снова ненадолго врывалось, будто не зная, куда ему деться, и вновь с усилием покидало пещеру. Снаружи было пасмурно, и дневной свет не рассеивал темноты.
Он шевельнулся и почувствовал, как его тело обмякло и перестало слушаться.
Он ещё мог согнуть руки и приподняться над раковиной, но спина словно окаменела. Тяжесть хвоста не давала двинуться. Он запрокинул голову и зажмурил глаза. Холодная раковина едва уловимо покачивалась под ним. Было страшно, но это уже ничего не меняло. Он почувствовал, что плачет: от холода, от деревянной боли в спине, от жалости к самому себе. Можно было только ждать... Или перегрызть вены и прекратить эту бесконечную муку. Он успокоился. Он неподвижно лежал в темноте, ощущая всем телом холод. Холод не мог убить его. Оставалось только ждать. Спасительный сон не шёл. Он мучился, оставаясь в сознании, чувствуя, как умирает его тело. Ребристая раковина врезалась в спину жёсткой шершавой поверхностью.
Он лежал на алтаре.
Иногда забытьё настигало его, и тогда снова приходили безмятежные сны: окутанные облаками пастбища на склонах гор, холодная росистая трава и небо, близкое, как головка цветка. Ему виделись ледяные пустыни и пустыни жаркие с оранжевым предзакатным солнцем и неподвижными ящерицами на раскалённых камнях. Сколько красоты…
Он просыпался от судорог в оцепеневшем теле. Прилив поднимал его над раковиной, давая отдохнуть занемевшей спине. Тело саднило. Локти были в запёкшейся крови и трещинах от вылезшего плавника. Тяжёлый хвост тянул его ко дну, чешуя отслоилась, и кожа под ней вспучилась. Широкое дно раковины было усеяно мелкими голубоватыми чешуйками.
Иногда высокий прилив давал ему подняться к самому отверстию грота. И тогда он видел пасмурное белое небо с тяжёлыми разбухающими облаками.
Силы совсем оставили его. Когда отлив снова вдавливал его в грубую поверхность раковины, он мог лишь чуть повернуть голову, чтобы посмотреть, как глубокие трещины распороли кожу на хвосте, и сквозь них стало видно тёмное гниющее мясо. Он уже не мог отвернуться. Он просто закрывал глаза.
Ему приснилась долгая осенняя ночь: лес пахнет прелой сыростью, невидимые лошади переступают в темноте... Она сидит у костра. В её глазах пляшет огонь. Она на минуту поднимает изменившееся, с заострившимися чертами лицо, и не то судорога, не то тень пробегает по нему, и её глаза снова наполняются пламенем. Она ничего не видит, кроме огня. Лес. Долгая осенняя ночь...
Его выбросило из темноты. Не успев перестроить дыхание, он захлебнулся в
приливе. Его тело судорожно рванулось, пытаясь захватить глоток воздуха, и вода подняла его, оторвав от жёсткого ложа. Ему показалось, что из позвоночника вытягивают нерв, медленно и неумолимо продлевая его мучения. Боль была так сильна, что подумалось: «…всё... это конец…». Но, постепенно стихая, она давала ему ощутить, как тело его легчает. Как отгнивший хвост постепенно сползает, сдирая осколками костей кожу на высвобождающихся ногах.
Это было чувство, которое стало сильнее, чем смерть.


* * *

Много времени спустя, весенним днём, старик нашёл его на берегу. Подогнув синюшными руками длинные полы одежды, присел у воды и, убрав с его лица мокрые приставшие волосы, тихо рассмеялся:
– Э-э, да я знаю тебя, мальчик.
Так началась его другая жизнь. Он больше не плавал. Он жил среди людей.
В деревне к нему скоро привыкли. Рыбаки так и звали его – «сын моря».
У людей не было истинных имен: им было ни к чему – человеческий разум не делился на уровни, они не обладали остротой восприятия и не знали радости общих мыслей. И было странно думать, что Великий Праотец в незапамятные времена вышел из моря, чтобы населить твердь этими созданиями. Не было ничего в людях от его природы и крови. Они проживали свою короткую жизнь, не успевая постичь сути и красоты вещей. Но была в людях своя упрямая сила и наивность чувств. Он сжился с ними, стал понимать их краткие заботы. С ними он острее ощущал смысл, ускользающий от него в долгом потоке времени. Люди отдавались своим стремлениям, всегда боясь чего-то не успеть, и, проживая свой малый срок, уходили, уступая место тем, кого оставляли после себя. Вся жизнь их была беспрестанным звучанием радости и боли, как напряжённая струна, которая через мгновение должна оборваться.
Когда старик умер, он ушёл в тот край, куда, по преданиям, улетела дочь неба.


* * *

Это было, как птица. Птица, которая сидит на руке, сжимая коготками запястье. И, вдруг, она начинала бить крыльями, и её лёгкая тяжесть становилась только прикосновением. Она была, и вроде бы её не было. От этого становилось неприятно. Хотелось согнать птицу или поймать, чтобы ощутить в пальцах её трепетное тепло и бешеное биение сердца. И было всё равно – поймать или отпустить птицу.
Но чувство не проходило, волнуя своей неопределенностью. Оно возникало в
отдалённой точке сознания и стремилось то вырваться, то остаться. В его непохожести удавалось угадать только подвижную переменчивость другого времени. Перебегая по уровням, оно приближалось, но, не достигнув осознания, затихало где-то в глубине.
Ей хотелось оттолкнуть надвинувшиеся тёмные стены, закрыть глаза и перестать ощущать духоту тесного помещения, наполненного запахами человеческого жилья. Она бездумно перешагнула через скамью и села за длинный стол. Стало слышно, как в распахнутые окна влетает ветер, принося с собой облетевшие лепестки, и, как они тихо шуршат по грубой изрезанной поверхности стола.
Что ей было здесь нужно, она не знала. Она ощущала прогорклую вонь трактира. С улицы доносилось конское ржание и топот. Было слышно, как выводят краденых лошадей; как медными кольцами гремит тяжёлая сбруя.
За её спиной распахнулась дверь. Стало ещё теснее. Было странное ощущение чьего-то присутствия. Но человеческие существа заглушали его потоком своего страха и нетерпения. Ей не хотелось здесь быть, но не было ни одного места, где хотелось бы.
Она перевернула кувшин, и тёмная волна, издав слабый плеск, хлынула по поверхности стола, сбивая и подхватывая крошки еды, мелкие белые лепестки. Просочившись между досок, влага стекала струйками на пол, и было слышно, как они, иссякнув, превращаются в капли.
Будто того и ждав, люди – следовавшие за ней и ждавшие то поживы, то смерти – повскакали с мест и, отрезая путь другим человеческим существам, кинулись прочь. Они спешили, подгоняя друг друга, зная, что разбора не будет. Но в то же время их всех неудержимо тянуло посмотреть на эту завораживающую пляску, когда она медленно вытащит меч с рукоятью, отливающей алым, едва заметным движением отвернёт его от себя, и дальше будет видно только мелькание её тёмного забрызганного кровью плаща. А потом они побегут: через хозяйские огороды, минуя пристройки для скота, через луг, уставленный скирдами, к лесу, куда не дотянется огонь. И, наблюдая с опушки, будут ждать, давясь запахом дыма. Им будет одновременно страшно и безразлично, когда в загоревшемся доме начнут кричать люди.
Он неотрывно смотрел на неё. И не узнавал. В том, как изменилось её лицо, угадывалось что-то страшное. На её чёрных волосах сгущались предвечерние сумерки, и казалось, вокруг темнеет оттого, как она медленно переводит взгляд.
Она неуловимо быстро поднялась, рванув из-за спины меч, и воздух рассёк дрожащий звук её движения. Люди заметались. Переворачивая столы, отталкивая друг друга, они вырывались наружу. Но течение времени разорвалось. Оно стерло границы, превращая мельтешение людей в сплошное смазанное пятно и давая разглядеть мельчайшие подробности её движения. Короткий взмах блестящих чёрных волос, застывший в воздухе, и всплеск заката, отражённый в её глазах. Глаза снова меркнут. Клинок долго ползёт из ножен…
Он позвал её... Он звал её, снова и снова повторяя мысленный прыжок над водой. Он осторожно пробивался к ней, пересекая звенящее мысленное пространство, беззвучно произнося её имя. Но разум её был закрыт. Его волна подступала к ней и отдалялась, унося звук остывающего прикосновения... У неё больше не было имени.
Это больше не была она. Это было иное, враждебное ему существо, которого он не знал. И не желал знать. Он шёл за ней и отчаялся её нагнать… Но однажды она повернула к морю… И он настиг её, и теперь ему хотелось уйти, убежать. Он готов был испытать что угодно, любую боль, лишь бы не видеть её сейчас такой, с пустыми спящими глазами.
Замедленное движение, разорванное на сотни фаз, проходило свой бесконечный путь шириной в ладонь. Лезвие, развернувшись, встало точно напротив глаз, и блик скудного света попал в желобок для стока крови. Когда луч пробежит его
весь, достигнув крайней точки разбега, и сорвется с клинка, уже никто и ничто не сможет её остановить. Как нельзя остановить ветер или дождь, нельзя остановить бурю, пока она не утихнет сама.
Он шагнул ей навстречу.
Она не видела его. Она уже предчувствовала лёгкую холодную дрожь, которая пронижет её через мгновение. Но кто-то встал перед ней. Она помедлила. Человек с невидимым в сумраке лицом… Она ускорила своё время, и звуки обрушились на неё, сделавшись нестерпимо громкими: крики, хрипы, грохот падающих столов… Воздух задрожал, и поплыл волнами.
Ей хотелось, чтобы всё скорее закончилось, и снова наступила тишина. Что-то билось у неё в голове, пытаясь ворваться в сознание. От этого сон отступал. И была единственная мысль – не пустить, не дать ему оборваться...
Человек заговорил. Она не понимала его. Его голос уплывал, звуча иначе, чем другие голоса. Она не давала себе труда вдумываться в смысл его слов. Она, толком, не слышала никого. Волна звука накрывала её, и, справившись, она отталкивала её от себя. Но голос не отступал… Ей стали грезиться скалы, наполненные эхом уходящих волн, мокрый пустынный пляж, огибающий остров. В ритме его чуждых слов слышалось набегающее море, слова застывали белым налётом соли на пересохших губах. Она позволила ему ещё жить, оттягивая разделяющее их мгновение.
Он видел, как блик, пробежав до конца, срывается с острия клинка; как блеснул подброшенный солнечный свет… Мгновение бесконечно растянулось. Её рука чуть дрогнула, начиная разворачивать рукоять... Он шагнул из темноты.
Она застыла.
В его глазах плескалось полуденное прозрачное море. Море сбегало волнами по его плечам. Она вдруг словно очнулась. Лицо её исказилось. Она отступила на шаг. Уронила, почти отбросила меч. Ещё мгновение смотрела на него, отступая, потом кинулась прочь.
Он бессильно опустился на скамью. Он смотрел, как по влажным стенкам кувшина сбегают тяжёлые холодные капли, сползают на изрезанную поверхность стола, и старая древесина, впитывая их, покрывается тёмными звёздочками.
Всё раз за разом проносилось в его мозгу до тех пор, пока сознание не перестало воспринимать настойчивое повторение его мыслей. Его охватило странное чувство: мгновение он не мог понять, где он и что с ним. Потом реальность вернулась, и он удивился, как такое могло произойти с ним. И ему сделалось страшно оттого, что так непоправимо переменилась его жизнь. И он более не знал, для чего это.
Он не заметил, как стемнело, и в ночи далеко загрохотал гром. Над горизонтом вспыхивали зарницы, но в душном воздухе не упало ни капли дождя. Утром он направился к побережью.


* * *

В трактире было пусто. Распахнутые окна, распахнутые двери… В воздухе –
гудение мух. Войдя с солнцепека в темноту, она не сразу увидела свой меч. Драгоценный клинок лежал посредине длинного стола. Даже в полумраке его огромный рубин рассыпал по столешнице тёмные пурпурные брызги. Она дотронулась до амулета, ощущая притягательную силу меча. Через окно она видела пустынный тракт и над ним дрожащее марево раскалённого воздуха. У изгороди на той стороне двора, опираясь на широкий ствол дерева, сидел человек из тех, что следовали за ней. Он смотрел на неё, покусывая травинку. Она взяла со стола меч. Его рукоять привычно легла в ладонь. Прохладное лезвие, прислоненное к щеке, хранило прикосновение чужих рук. Оно быстро стиралось.
Она вдруг заметила, что плащ истрепался. От него пахло конским потом. Оборванные края были в грязи и бурых пятнах запёкшейся крови. Она нащупала стянутую узлом тесьму, нетерпеливо рванула: тяжёлая ткань упала на скамью и скользнула на пол. Каждый звук был отчётлив в этой знойной полуденной тишине. Её вдруг неудержимо потянуло к морю, к его холодным распахнутым горизонтам… Она бродила между столов, перешагивая через опрокинутые второпях лавки. Прикасалась к вещам, читая их звук, боясь обмануть себя.


* * *

Небо, исполненное синевой, играло обрывками высоких перистых облаков. Её глаз улавливал слабое волнение в высоте, облака дрожали и медленными лентами уходили за горизонт, подобно зыбкому следу волны, бегущему от кормы тяжёлой китобойной лодки. В небе долго держалась дорожка оседающей пены.
Отсюда – снизу – она узнавала ветер. В раскалённом пекле дороги ей чудилось ледяное движение потока, несущего громады пронизанных светом облаков. Ветер был силой, не подчинённой законам земли, такой же, как она сама, летящая наперекор стихии – летящая сквозь ветер. Она знала эту мощь. Знала так хорошо, что однажды это знание отступило, как нечто обычное, и, отдалившись, забылось. Но теперь ощущение ветра вспомнилось и удивило её своей привычностью. Мгновение ей хотелось рвануться ввысь!.. Но в этом была какая-то бессмысленность. Как и во всём.
Лошадь ещё раз споткнулась и, захрапев, медленно повалилась в горячую пыль дороги. Большой коричневый глаз перестал быть прозрачным, и в нём блеснуло чёрное солнце. Животное забилось, силясь подняться, но из оскаленной пасти повалила пена, мешаясь с пылью, пачкая тёмную лоснящуюся грудь. Тогда она коленом прижала к земле широкую вздрагивающую шею, всем телом ощущая горячий, идущий из глубины хрип, обхватила конскую голову и сильно дёрнула на себя.
Ветер… Почему её так волновало воспоминание о ветре?.. Она помнила, какой видится сверху земля: широкое бурое пространство, прорезанное руслами блестящих извилистых рек и редких дорог. Иногда воздух пах снегом. И тогда в нём ощущалась тревога. Небо наполнялось хлопаньем тысяч крыльев. И чем дальше на север, тем тревожнее становилось в небе. И был только холод. И непостижимая сила смерти парила вместе с ней над заснеженным пространством земли. …Острые снежинки ударяют ей в лицо. Ветер уносит ее все дальше… Но однажды холодное золото разорвало облака, и под ней, поражая застывшей отчётливостью, медленно поплыли горы. И не было края этому миру.
Лето становилось всё жарче, и стало ясно – засухи не миновать. С диковатым упрямством люди тащились за ней, ожидая уже не поживы, но подчиняясь странному велению своей природы – следовать за кем-то, будто это придавало их жизням смысл. Где-то на грани осознания она чувствовала удивление назойливому человеческому стремлению наделять свои мгновения смыслом. Эта потребность была заложена в их маленьких жизнях, торопя, подталкивая к свершению всех человеческих назначений.
Селения попадались чаще, и в придорожных дворах ей иногда чудилось отдалённо знакомое звучание предметов, которых она случайно касалась. Звук был нечётким, почти стёртым прикосновениями множества рук. Это было, как если бы волна набежала на пляж. Если вода коснулась камня – этого ничем не изменить; даже если потом были тысячи волн – камень будет помнить ту одну, заставившую его звучать.
Она внезапно застыла, дотронувшись до коновязи. Опережая биение сердца, в пальцы толкнулось что-то живое, но тут же время передёрнулось, плеснув в лицо темнотой, и из окружающего мрака стало приближаться видение: вода в солнечных брызгах, тяжёлые капли в мокрых светлых волосах, серо-голубое сияние неба и воды, на мгновение заслонённое взмахом слипшихся ресниц. Воспоминание было так болезненно отчётливо, что заставило её захрипеть, и сознание, сжавшись в неуязвимой глубине самых дальних уровней, рванулось и вытолкнуло саму мысль, само воспоминание о нём.
Она отдёрнула руку.


* * *

Солнце раскалило пустынный тракт и стало слышно, как тяжело ступают лошади. Но ещё раньше над дорогой поднялась пыль, и длинное жёлтое облако, приближаясь, выпустило из своей дрожащей глубины тёмные силуэты всадников. В неподвижном воздухе слышалось хриплое дыхание лошадей. Зной рассекало звенящее кружение оводов. Люди и животные задыхались, глотая горячую пыль, и во рту, перебивая хрустящую сухость, грезился вожделенный вкус тепловатой затхлой воды.
Она возвращалась к побережью. Отсюда путь к морю был один. Долгое путешествие подчинялось медлительным законам движения людей и животных, с ночлегами и частыми остановками. Но время ничего не значило для неё.
Маленький отряд продвигался к западу, минуя обмелевшие русла рек, высохшие холмистые степи, обходя краем кромешную темноту горящих лесов.
Засуха выжгла всё до самых далёких предгорий. Откуда бы ни шёл ветер, его слабое дуновение приносило тревожные запахи гари. От селений с вычерпанными до дна колодцами тянулся смрадный въедливый дым кострищ, на которых сжигали павшую скотину.
Всадников осталось четверо.
Ещё удавалось сберечь лошадей.
Она не думала, что можно оставить слабое животное и взлететь над дорогой, над лесом, и там, в высоте, заходя кругами, выследить свою жертву. Ей некуда было спешить.
Она думала о том человеке, удерживая на безопасном отдалении мысль. Она знала, что убьёт его. Она не знала, почему, но ей казалось, он вмешался во что-то важное для неё. В самом начале она ещё помнила…
Уводя лошадь с жары, она свернула в лес. Редкая опушка с ломкой сухой травой пахла увядшими ягодами и горячей листвой. Хрустящая подстилка из тонких опавших веток постепенно сменялась зеленью. Откуда-то снизу потянуло водой. Лошадь, дёргая повод, жадно рвала свежие побеги.
Она спешилась и, выбирая пологий спуск, свела лошадь в овраг. Его вязкое дно было покрыто резными перьями болотной травы с вьющимися над ней прозрачными роями насекомых. Следом, шумно ломая низкий кустарник, пробирались люди. Она слышала, как оскользнулась чья-то лошадь и, увлекая за собой человека, съехала вниз, вскочила, заметалась по оврагу, подминая гибкую поросль спутанных растений. Испуганные кони рванулись назад, всхрапывая, привставая на дыбы, сбивали рыхлый склон оврага, земля под ними оседала, и, таща за собой людей, животные топтали их, и она чувствовала в воздухе запах боли. Снова потянуло дымом.
Ещё несколько дней они кружили по чаще, обходя пожар. Неожиданно лес кончился, и с опушки открылось жёлтое пространство выгоревших полей. Ветер сбивал пыльцу с пушистой травы, и воздух был душным и сладким. Они снова вышли на тракт, и она ощутила его недавнее присутствие.
Он чувствовал её приближение.
Его лошадь захромала. Местами затёртый след на пыльной дороге становился отчётливее – всадники сближались. Отдохнувшие лошади хорошо шли рысью. Поля кончились. За селением началась каменистая пустошь с широкой полосой ровного берега. Ветер посвежел, придавая сил людям и животным. И когда его тёмный едва различимый силуэт показался на дороге, она пустила лошадь в галоп. Она слышала, как за её спиной загремели сбруи, и люди хриплыми отрывистыми криками заторопили лошадей.
Они гнали его до самых скал, пока гряда не расступилась, выпустив их на пустой берег. Они почти нагнали его, когда он, выпустив повод, выпрыгнул из седла и, срывая на ходу одежду, кинулся к морю. Борясь с прибоем, он бросился в волну. Катящийся тёмный вал накрыл его и, не давая уплыть, снова швырнул на берег. Он опять нырнул, и вода, наконец, отступив, увлекла его за собой, унося в неспокойное море.
Они вылетели на берег, не успев осадить коней. Взмыленные животные, взрывая копытами чёрный, зеркальный от влаги песок, ворвались в прибой, сталкиваясь
грудью с волнами. Вставая на дыбы, ржа, они отступали, увязая в расползающемся песке. Где-то далеко, пугаясь развешенных сетей, металась по берегу лошадь без всадника.
Среди волн мелькало светлое пятно его плеч.
Её волновал шум моря: он пробуждал в ней смутное беспокойство и радость. Ей захотелось обнять море. Так же легко и сильно броситься в волны и плыть, высоко взлетая над изогнутыми гребнями. Она смотрела, как из глубины сильным, неуловимо знакомым движением вырывается его торс. Солнце пробегало по его влажной блестящей спине, и на мгновение вспыхивало радугой в облаке подброшенных брызг. Потом, будто играя, он с невероятной нечеловеческой силой выпрыгнул из воды. В полёте промелькнули раскинутые словно крылья руки, и, побеждая невозможное, останавливая само время, пронёсся его великолепный п р ы ж о к н а д в о д о й.
Ещё не веря себе, боясь поверить, она встала коленями на седло и, сильно оттолкнувшись, взлетела.
Она рванулась ввысь, потом соскользнула и, задев грудью волну, снова взлетела над океаном.
Люди на берегу молча смотрели на её полёт.
Нагнав его среди волн, она летела над ним, выжидая, когда море вынесет его на поверхность. Дождавшись, она бросилась вниз и выхватила его из воды. Вмиг промокнув, она почувствовала знакомый вкус соли, но тяжёлая волна сбила её, оставив в ладонях ощущение сильных скользящих рук. На мгновение задержалась ладонь... И –
она увидела его. Море снова заставило её взлететь. Но не было силы, способной остановить её. Не было в мире ничего, что в этот миг смогло бы бороться с ней. Стремясь ей навстречу, он вырвался из моря. Она подхватила его; удерживая, вынесла из воды. Кружа его, поднимая всё выше и выше, она повторяла: «Это ты... ты...».
Он обнял её.
2000 г.

[Ашарон]

Taele, интерессно...

[Taele]

Ашарон,
сознайтесь - на сколько вас хватило? Я -сами знаете - не обижусь.

[Ашарон]

Я прочитал весь первый пост и половину второго...

[Phoenix]

Прочтём и не такой длинны читали, дело времени.

[Taele]

Ничего себе, парни! - я бы столько не осилила!
Спасибо вам!

[Ашарон]

Taele, нзч! Что угодно! На самом деле, интерессно.

[Каса Моор-Бар]

Taele, начала читать, и вижу, что обязательно дочитаю до конца. Первое впечатление: написано очень профессионально! Богатая речь. красочные эпитеты. Итак, на днях напишу более полные впечатления.

[Каса Моор-Бар]

Taele, я потрясена. Восхитительно! Насколько же тонко ты видишь мир, и насколько ярко ты можешь передать нам свое видение! Да что там говорить... не поверишь... я, взрослая тетка со здоровой долей цинизма - прослезилась, читая! Давненько со мной такого не было!
Ладно, теперь по существу. Начинаю хвалить. Плюсы: богатство языка, разнообразнейшие эпитеты, выдержанность стиля и логичность содержания. А как описано море! это же третий герой повествования! А эмоциональный накал? Зашкаливает!
теперь минусы. Даже не минусы, а так, всего лишь "мысль по поводу". И стиль, и выбор темы, и язык повесткования - все напоминает старинную легенду. и это действительно было бы легендой, если было бы поменьше размером. Ты вывалила на нас полмешка прекрасных, очаровательных, тонких эмоций, и их оказалось слишком много! Ты знаешь, ведь бывает так: иногда плачешь, плачешь.... а потом слезы канчаются и наступает апатия. Так вот, порою, особенно к концу произведения, такая апатия наползала и на меня.
Ну а если это повесть - то я бы добавила диалогов, и опять-таки стало бы динамичнее.
Но все равно, ты молодец, пасибо тебе!

[Taele]

Каса Моор-Бар,
спасибо уже только за одно то, что прочли. За то, что дали себе труд еще и дать отзыв - спасибо вдвойне.
Это - не совсем повесть. Это - скорее - притча. Затянутость - тоже играет как прием - она показывает бесконечную длительность времени, в котором вобщем-то ничего не происходит: герои существуют и прислушиваются к своим чувствам...
Еще сто раз спасибо.

[Энфораим]

Ну вот и я осилил. Сидел себе на работе, вообще на все забил, пока не дочитал.
Taele, низя такие хорошие как это вы сказали притчи писать, от работы отвлекаете
А вообще очень понравилось...

[Taele]

Энфораим,
спасибо вам. Сам факт прочтения (целиком!) для меня выше всяких словесных похвал. Еще раз спасибо, что осилили.

[El'stan]

[Taele]

El'stan,

спасибо, что прочли. Мне очень приятно: и сам факт и ваш отзыв.
(Сюжетные вещи - ничего общего с фэнтези не имеют. И... они немного грустные. )